Атриум Министерства Магии в этот вечер напоминал разве что театральную декорацию, возведенную на костях назревающей катастрофы. Запах высококачественного воска, тяжелого парфюма и лоска чистокровных семейств, едва уловимый озон защитных чар - так пахнет власть, что пытается сохранить лицо, когда под ногами крошится и трещит фундамент.
Неспеша прохожу сквозь собравшуюся толпу, и люди расступаются, явно не из почтения к новой должности, но, надо полагать, из страха перед абсолютной и ледяной ясностью, что нынче приходится излучать и культивировать, как единственно возможный, единственно правильный гарант спокойствия и стабильности всего магического мира.

Для них мое появление - неожиданный (одновременно ожидаемый) визит вежливости, но едва ли кто из присутствующих может догадаться о том, что мне знаком каждый дюйм этого пространства, каждая малейшая деталь открывшейся выставки. Каждая маститая мазня, воспевающая "величие духа" и "несокрушимость магического закона". А иначе говоря - ложь, аккуратно упакованная в золоченные рамы, необходимая доза успокоительного для общества, которое с каждым днем все больше и больше задыхается от страза перед Пожирателями Смерти.
А посреди этого пиршества самообмана зияет пустота, которая интересует меня гораздо больше, чем все полотна, вместе взятые.

Останавливаюсь в самом дальнем углу зала, где освещение куда приглушеннее, а воздух - чуть более холоднее. Именно здесь, на каменной стене, обтянутой темно-бордовым шелком, остался лишь след прямоугольного светлого пятна и, если вглядеться пристально, крошечное отверстие от гвоздя.
А рядом со стеной - юная девушка. Весьма приметная особа, с пронзительными глубокими глазами, с пальцами, испачканными краской, которую не сможет вывести полностью даже самый сильный очищающий состав.
Александрия Блишвик.
- Александрия Блишвик, мадам министр, - проносится в голове осторожный шепот помощника, - Та самая художница, рискнувшая принести на алтарь государственной пропаганды не жертвенного агнца, а искривленную реальность.

Останавливаюсь рядом, развернувшись в сторону художественной пустоты. В сторону темно-бордового шелка, где еще вчера висел настоящий скандал. Не спешу начинать светскую беседу. Пусть тишина между нами натянется, как тетива арбалета, или как отложенное, но весьма меткое проклятье.

- Говорят, что природа не терпит пустоты, мисс Блишвик, - мой голос звучит негромко, даже когда в нем отчетливо слышится скрежет стали по бархату, - Но в политике пустота иногда говорит громче, чем самый красноречивый оратор.
Поворачиваю голову и вижу ее лицо, вглядеться если пристально, можно точно отметить каждую деталь и каждую выразительную гамму: растерянность, едва скрываемый гнев и ту особую форму интеллектуального вызова, присущую каждому человеку искусства.

- Вы выглядите так, будто стали свидетельницей собственного исчезновения. Или, по крайней мере, той части себя, которую вы отчего-то сочли нужным выставить на всеобщее обозрение. Признаюсь, мои подчиненные обладают поразительным чутьем на... неуместность. Она называют это защитой общественного порядка. Я же называю это отсутствием воображения.
Улыбаюсь сдержанно и делаю шаг ближе. Передо мной - все еще пустая стена, однако, в пропавшем произведении я могла бы с детальной точностью воспроизвести любой мазок, любой фрагмент и любую игру потухшего света и мрачных теней.

- Гарольд Минчум. Герой Министерства. Защитник невинных. Оплот стабильности, - и каждое мое слово, каждый произнесенный титул звучит с едва уловимой иронией, понятной исключительно мне самой. - Знаете ли вы, мисс Блишвик, что официальный портрет в главном зале изображает Минчума  истинным атлантом? А вы решили, что миру будет полезно увидеть иное. Тонкую, почти пергаментную кожу стареющего мужчины, который не понимает, почему палочка в его руке превратилась в обыкновенный кусок дерева. Поэтому скажите мне, Александрия... - опускаю официальный обращения, даже если сократить всю нашу подчеркнуто-вежливую дистанцию, теплее она никогда не станет.
Об этом знаю я. И конечно, она догадывается тоже...

- Какая муза нашептала вам, что в момент, когда магический мир жаждет кумиров и героев, ему нужно подсунуть атлас человеческой немощности,  морального разложения и бессилия? Вы ведь понимали, что залы Министерства не любят зеркал. Они любят картины, которые им неприкрыто льстят.
Я снова смотрю на юную девушку, прищурив глаза. В моей голове все продолжает стоять образ ее картины: Минчум, смотрящий на надвигающуюся угрозу не с отвагой и доблестью, а с тем детским, обиженным испугом, который бывает лишь у людей, чье величие оказалось лишь тонко спланированной теневой игрой. И у тех, кто погиб предельно досадно. Предельно неосторожно и глупо.

- Почему же именно он, и именно в такой момент? Вы жаждете донести до всего мира правду, или решили проверить, насколько крепок мой контроль над цензурой в Министерстве? Любопытный выбор для художницы, кто мог сегодня прославить свое имя на века, а вместо оваций получает пустую стену и шепот за спиной.
Непроницаемый взгляд - холодная и привычная маска Министерства.
А что скрывает юная мисс в оживленном гомоне шумного Атриума: акт чистого искусства или первый ход в игре, правил которой Александрия сама еще не осознает?

- Только избавьте меня от патетики о свободе творчества, - добавила я, предупреждая любые стандартные и примитивные оправдания для своих вопросов, - Мне действительно интересно, мисс Блишвик, почему вы сочли, что стареющая беспомощность Минчума гораздо важнее, чем его героическая гибель? Ведь то, что вы сделали - это либо величайшая глупость, либо начало чего-то очень... долговечного. И я хочу знать, с чем имею дело.

Отредактировано Millicent Bagnold (2025-12-28 16:55:44)

Слова Александрии падают в тишину Атриума тяжёлыми каплями ртути - блестящими, ядовитыми, норовящими слиться в одну неделимую истину.

Я её слушаю предельно внимательно, поворачивая в голове механизмы холодного анализа. Вспоминаю знакомую фамилию - кем она ей, интересно, приходится? Дочерью ли? Младшей сестрой? Может быть, остатком воды на густом киселе? Та юная студентка Рейвенкло всегда смотрела сквозь школьную доску, словно стараясь узреть саму структуру нерушимой реальности, а теперь её потомок пытается совершить тоже самое: раздеть Гарольда Минчума до костей, до самого его жалкого и слишком человеческого естества, но  искренне удивляется теперь, почему Министерство не хочет вешать анатомически-моральный театр на всеобщее обозрение.

Видимо, в силу своего возраста все ещё верит, что правда - это великая самоценность. Оно и хорошо. Это именно то, что делает граждан общества свободными и счастливыми людьми.
Вот только в политике любая правда - это всего лишь один из многих видов оружия, причем зачастую самый неудобный, непредсказуемый и самый  трудноуправляемый.

Неторопливо перевожу взгляд с её лица на пустую стену. Пятно на шелке кажется теперь не неприглядной пустотой, а распахнутым окном, из которого дует опасный сквозняк будущего - холодный, пронзительный, пахнущий пеплом и грядущей войной.

- Правда... Какое громкое, почти неуклюжее слово для такой утонченной девушки, - мягкость хорошо отшлифованной глыбы и почти ласковый голос, в котором, впрочем, просто неоткуда взяться ни единой частице тепла. - Значит, вы утверждаете, что вы - всего лишь проводник, и что подобный образ пришёл к вам по своей доброй воле? Это звучит... весьма романтично. И крайне безответственно. В этих стенах мы не можем позволить себе роскошь быть проводниками. Мы занимаемся тем, что строим плотины для удержания океана хаоса, а вы проделали в этой плотине дыру, решив показать всем, какая холодная вода скапливается внутри.

Делаю едва заметное движение рукой, будто стирая с воздуха частицы невидимой пыли.

- Вы увидели страх Минчума. Его трусость и бессилие. Его обыкновенные, человеческие черты. Это было очень точно и по жестокому правдиво. Но скажите, как, по-вашему, эта правда поможет матери, которая боится отпускать ребенка в Хогвартс? Как это знание укрепит веру авроров, которые завтра падут от Непростительных заулинаний? Иногда ложь - это далеко не трусость, Александрия. Это милосердие. И те, кто убрал вашу картину, проявили его в своей самой необходимой форме.

Внутренне я усмехаюсь. Мне ведь известно, почему я здесь. Мне необходим её дар - видеть то, что скрыто за маской.
И гораздо больше необходимо знать: сможет ли она выдержать взгляд того, кто знает, что носит маску, и делает это вполне осознанно?

Мой собственный портрет... Как бы я не откладывала столь важную задачу, мысль об этом то и дела маячила своей абсолютно необходимость. Министр магии обязан оставить после себя не только указы и законы, но и сам образ. Большинство моих предшественников, в том числе и Минчум, заказывали себе настоящие памятники: волевые подбородки, палочка в руке, взгляды, устремленные в светлое будущее.
Скучно.
Бесполезно.
Золоченая ложь, которая лет через пятьдесят превратится в очередную лекцию профессора Бинса.

Мне не нужен памятник. Мне нужно зеркало, в которое смогут выглядеться даже мои преемники и увидеть там исключительно себя самих. Мне нужно изображение власти, которая понимает свою цену.
Но вот вопрос - способна ли вообще Александрия нарисовать не человека в его последний миг, а волю в её высшем проявлении?
Не станет ли она искать во мне ту же человеческую слабость, что и в Минчуме?

- Знаете, мисс Блишвик, Министерство - именно то место, где люди очень быстро привыкают к определённому освещению. Здесь любят мягкие тени, которые скрывают морщины и любые сомнения. Но я подумываю о том, что нам пора сменить палитру. Нам нужно что-то... более основательное. Более долговечное, чем сиюминутный испуг старика.

Я прохожу пару шагов вдоль стены, заложив руки за спину.

— У меня есть одна идея. Один частный проект. Мне нужен кто-то, кто умеет смотреть в самую суть, но при этом обладает достаточным самообладанием, чтобы не превратить холст в манифест собственного эго. Кто-то, кто сможет запечатлеть не только внешний образ, а саму суть. Силу, которая не нуждается в оправданиях и не ищет сочувствия.

Останавливаюсь и смотрю на её испачканные краской пальцы. В этом есть что-то почти трогательное - эдакая физическая причастность к созданию смыслов.

- Не подумайте, я не предлагаю вам "искупить вину" за Минчума. Я предлагаю вам задачу иного порядка. Представьте себе портрет, который не льстит и не разоблачает, а... точно констатирует. Портрет, глядя на который, друзья будут чувствовать защиту и уверенность, враги - неизбежность своего поражения. Как вы считаете, способен ли художник вашего склада работать по заданным координатам, не теряя при этом своего пророческого видения? Или вы признаете, что ваша кисть подчиняется только эмоциям и случайным озарениям? Мне бы хотелось верить, что в вас достаточно дисциплины, чтобы направить ваш дар в русло государственной необходимости. В конце концов, иногда величайшее искусство - это то, которое служит порядку, а не разрушает его.

Я замолкаю, давая ей возможность осознать масштаб предложения. Если она умна - а она умна - то, конечно, поймет, что я предлагаю ей не просто заказ.
Мне нужен этот портрет. И мне нужна Александрия Блишвик. Не потому, что я люблю искусство, а потому, что я люблю контроль. И если мой лик будет написан её рукой, я буду контролировать даже то, какой меня запомнят даже через тысячу лет после того, когда Атриум превратится в пыль.

Отредактировано Millicent Bagnold (2026-01-29 19:47:36)

Конечно, она будет пытаться выторговать себе право на взаимопонимание и относительный доступ к моей изнанке. Это очень занятное зрелище. Мисс Блишвик напоминает мне исследователя, который просит разрешения зайти в клетку к голодному нунду, надеясь, что если он спит, то яд его станет менее смертоносным.

Ее голос звучит ровно, но я чувствую кожей, как за этой несущей уверенностью скрывается лихорадочный поиск опоры. Она растерянна - определённо. Возможно, боится. И если да, то её страх - самая естественная на сегодняшнем мероприятии вещь, самая честная, которую этим вечером может только видеть Атриум.

Она хочет знать про реальную работу, но неужели надеется, что за должностью Министра скрывается некая уютная человеческая правда, которую можно будет перенести на холст, и сделать меня... безопаснее? Чуть понятнее?
При всем том, что так называемая реальная работа - это отнюдь не чаепития или сухие цифры в отчетах.

Позволяю паузе растянуться настолько, чтобы тишина начала давить на плечи. Мой взгляд пристально скользит по её лицу, отмечая малейшее подрагивание век.

- Вы полагаете, что если увидите, как я ставлю подписи на приказах или пью остывший кофе в три часа ночи, то суть сама ляжет вам на палитру? Это весьма... Оригинальное наблюдение. Мне оно предельно понятно - вы ищете человека, Александрия. Но в моем кабинете человека давно заменил механизм государственной необходимости. И поверьте, этот механизм работает куда жестче, чем вы можете себе вообразить. Вы хотите видеть изнанку плотины? Что ж. Предположим, я предоставлю вам эту возможность. Вы увидите совещания, после которых у моих советников дрожат руки. Вы увидите списки тех, кого мы не смогли спасти, и тех, кем нам пришлось пожертвовать ради того, чтобы этот Атриум завтра снова наполнился праздным гомоном. Но вы ведь понимаете, что мой мир не терпит сочувствующих наблюдателей? Если вы надеетесь разглядеть в нем уязвимость, чтобы оправдать будущий мазок - вы будете разочарованы. Перед вами предстанут исключительно холодные расчеты и воля, у которой нет права на сомнение.

Внутренне я взвешиваю риск. Впустить художницу с её пророческим видением в святая святых Министерства - это всё равно что добровольно пойти на легилименцию без каких-либо ментальных защит. Но в этом и состоит высший уровень контроля: позволить ей увидеть всё и заставить её осознать, что иного пути, кроме моего, просто не существует.

- Я принимаю ваше условие. Вы получите допуск первого уровня. Вы станете моей тенью на следующей неделе. Будете присутствовать при принятии решений, о которых никогда не напишут в "Ежедневном Пророке", потому что правда о них способна вызвать такой хаос, который не утихомирить никакими мерами и уж точно, никаким искусством.

Снова смотрю на её испачканные руки. В этом контрасте между  физическим трудом и убранством Атриума есть нечто почти интимное.

- Но скажите мне, Александрия... Если вы увидите нечто, что не впишется в ваше понимание человечности, если вы увидите тьму, которая необходима для поддержания света, хватит ли у вас смелости не отвести глаза? Хватит ли у вас дисциплины, чтобы не превратить мой портрет в очередную жалостливую драму о тяжести короны? Мне не нужно ваше сопереживание. Мне нужна ваша честность художника, помноженная на преданность идеалам Рейвенкло.

Как скоро к ней придёт осознание, какую дверь она только что попыталась открыть? Простое понимание: молодая художница не просто получила заказ, а втягивается в самую гущу событий, где её пророческий дар может стать либо моим величайшим союзником, либо её приговором.

Именно сейчас она и должна решить, действительно ли хочет увидеть реальность без прикрас, или пустая стена за спиной - всё-таки более безопасный вариант для такой тонкочувствующей души?

Отредактировано Millicent Bagnold (Сегодня 00:14:14)