Холод въедается в кожу острыми, крошечными зубьями, но внутри — тишь. Пустота, натянутая, как струна, над пропастью. Туда лучше не смотреть. Туда лучше не думать.
Сидя на крыльце, Фенрир пустым взглядом смотрит перед собой, в туманную взвесь, подернутую инеем и морозом. Холод царапает щеки и шею, забирается под рубашку, кусает за руки и босые ступни, но он словно не чувствует его. Или чувствует как-то неправильно, словно иначе. Только осознать это не получается, думать трудно: мысли, тяжелые и неповоротливые, исчезают в звенящей внутри пустоте, стоит им только зародиться в голове.   
Пальцы сами, без мысли, скребут лезвием ножа под ногтями. Подцепляют что-то тёмное, липкое, въевшееся. Выковыривают. Отбрасывают.
Он не смотрит, что именно, — и так знает ответ.
По запахам дыма, леса и железа, который не отмыть.
За спиной скрипит дверь, потом под чужим медленным шагом стонут половицы. Сайлас тяжело опускается рядом, молча протягивает смятый «Ежедневный пророк».
На первой полосе — особняк, который он в жизни не видел. И лица, которых не знал. Точнее, одно лицо теперь знать будет. Мальчишка. Выжил.
Внутри что-то дёргается. Тупая, далёкая судорога, словно отзвук чужой боли. Или вспышка чужой памяти.
— Читал? — хрипит Сайлас.
Глаза скользят по крикливому заголовку: «ТРАГЕДИЯ ДОМА УОРРИНГТОНОВ...», под которым находится фотография мальчишки. Ниже — другое лицо. Надменное, искажённое гримасой праведного гнева. Элфинстоун Урхарт. И его слова: «...я, Фенрир, не успокоюсь, пока не убью тебя».
Воздух выходит из лёгких медленно, свистящим звуком, будто из проколотого меха.
— Ага, — коротко выдыхает Фенрир. Голос — ржавая пила по сухому дереву.
И больше нечего сказать, нечего добавить. Отрицать? Кому? Себе? Им? Миру, который уже всё решил? В газете — чья-то правда. Вылизанная и упакованная в траурную рамку. У них — семья, честь, клятвы мести. У него — грязь под ногтями и чёрная дыра в памяти там, где должна быть ночь. У них — причина. У него — пустота.
И где-то в этой пустоте шевелится холодный, острый, надоедливый осколок. Мысль, которую не удаётся уже который месяц выкинуть из головы.
И смазанное далёкое воспоминание, наполненное запахом страха, сладким и терпким. И тихим шёпотом на рассвете: «Что со мной?»
Выдох болезненным спазмом застревает между рёбрами.
Фенрир сжимает газету, бумага хрустит, рвётся под пальцами. Лицо Урхарта сморщивается, превращается в бессмысленный комок.
Они хотят монстра? Пусть. Им нужна война? Получат.
Но их монстр — это тень на стене. Крикливая, простая, удобная. А настоящая тварь сидит тут, на ступеньках, мёрзнет и ковыряет под ногтями чужую жизнь. И не знает, что страшнее: то, что он помнит, или то, что навсегда забыл.
Бросив смятый комок в сторону, Фенрир с ощутимым трудом поднимается. Колени щёлкают, тело ноет, но эта боль — его. Знакомая. Честная.
— Пойдём, — бросает он Сайласу, глядя себе под ноги. — Здесь сыро.
И первым шагает в тепло дома.
[indent]
[indent]
Аппарация выходит какой-то рваной, ощутимо болезненной — словно тело протащили сквозь туго натянутую струну. Или это не аппарация, а что-то внутри. Например… Луна.
Она ещё не взошла, но уже живёт под кожей. Не та знакомая, оглушающая песня, что ломает кости. Другая. Тонкая, назойливая, как зубная боль на подходе. Не поёт — жужжит. Настраивает струны. И где-то в глубине сухожилий, у самых корней зубов, в мягкой ткани за глазами начинается лёгкий, неумолимый зуд. Предвестие. Холодное, тошнотворное осознание: часы тикают, минуты утекают. Механизм заведён.
Алфристон встречает его сонной, промозглой пустотой. Засунув руки в карманы потрёпанных брюк, Фенрир заставляет лёгкие втянуть ледяной воздух. Насвистывает что-то бессвязное и преувеличенно веселое, лишь бы заглушить этот внутренний гул, эту тихую ломку, что началась за неделю и с каждым днём лишь нарастает.
Паб притулился на отшибе и тусклый свет из запотевших окон льется на грязный снег. Оборотень толкает дверь плечом. Тепло, запах старого дерева, пива и жареных картошки и мяса ударяют в нос, перекрывая на миг тонкую металлическую нотку лунного зова. Взгляд, привыкший выхватывать угрозу и слабину, мечется по залу, отсекая тени, и сразу находит свою цель.
За угловым столом. Урхарт.
Сидит, одетый как маггл, но лицо — то самое. Не спрятал. Не скрыл. Не изменил. Надменный, жёсткий, со складкой у рта. Даже сейчас, в кажущейся расслабленной позе, он похож на сжатую в напряжении пружину.
Разносчица ставит перед ним бутылку виски, золотистая жидкость блестит в тусклом свете.
Фенрир движется меж столиков, ощущая, как под шагами в мышцах ног разгорается глухая, тягучая ломота. Не усталость, а сдавленный рёв будущей перемены. И каждый сустав ощущается тугим узлом, готовым развязаться.
Он подходит к занятому министерским псом столику. Бесцеремонно загребающим движением отодвигает свободный стул и ножки скребут по полу, резко и вызывающе. Фенрир едва не падает на сиденье, не скрывая усталости и приложенных для этого небольшого марш-броска усилий, и вытягивает перед собой длинные ноги, чувствуя, как икры и бёдра наливаются тяжёлым, нездоровым жаром. Его поза говорит о полном презрении к приличиям, к угрозе, к самому человеку напротив.
Взгляд скользит по бутылке, потом медленно поднимается к лицу главы хит-визардов. В уголке его рта дрогнула мышца, потянув губы в усмешку — невесёлую, скудную, в которой читается всё: усталость, боль, и та ледяная, знакомая злость, что живёт в нём всегда.
— Доброго вечера не желаю, к чему врать, — произносит он тихо и низкий голос отдает хрипотцой, словно простуженный или измотанный долгим молчанием. — Верно?

Усмешка на губах Фенрира не угасает, но застывает, становится похожей на трещину в камне.
— Вот сегодня и узнаем, — отзывается он медленно и лениво, пока неторопливо шарит по своим карманам и без резких движений достает помятую пачку сигарет и спички. Где-то там, в подкладке куртки, есть и волшебная палочка, но он же цивилизованный человек и не станет вот так просто бросаться на человека.
Брови поднимаются вверх, когда он застывает с зажатой между губами сигаретой, но вопрос о том, не против ли его спутник дыма, остается не заданным. Это его уже не волнует, поэтому спичка тихо чиркает о коробочный бок, и, прикрывая сигаретный фильтр ладонью, оборотень медленно затягивается, а потом, запрокинув голову, выпускает в потолок дым.
Он слушает слова, полные яда и усталой праведности, и чувствует, как под кожей отзывается уже привычный зуд, но на этот раз не от Луны — или не только из-за неё, — а из-за смысла. От этой уверенности, что сквозит во всем сказанном.
И он медленно, с нарочитой небрежностью, откидывается на спинку стула, опускает напряженные плечи, закидывает ногу на ногу, пристраивая пятку ботинка на остром колене.
— Более чем, — отвечает он коротко, хотя первым порывом становится желание проигнорировать всё это, как игнорируют лай из-за забора. И с внезапной улыбкой добавляет: — Я вообще очень честный.
И когда улыбка, меняющая лицо почти до неузнаваемости, словно освещающая его изнутри, вымывающая усталость и следы измождения, но подсвечивая определенную долю обаяния, исчезает, взгляд оборотня меняется. Тяжелый и неподвижный, он впивается в образ волшебника, сидящего напротив. И на дне зрачков ворочается что-то чужое и дикое, что украдкой подсматривает за миром человеческими глазами. А потом Фенрир моргает и наваждение исчезает. Он чуть склоняет голову к плечу, криво приподнимает один уголок губ на это неожиданное «Рад встрече». Когда бы ещё он такое услышал, да ещё и от сотрудника Министерства? Что-то царапается в мыслях, оседает тягучей болью у основания черепа, но подцепить воспоминание, больше похожее на туман, не получается. И он отпускает это ощущение, такое близкое к дежавю.
— Неожиданно, — выдыхает Фенрир вместе с дымом, а потом пожимает плечами, — но, как говорят, на ловца и зверь бежит.
Ещё один глубокий вдох, наполненный до краёв дымом, и размеренный медленный выдох. Приходится чуть прищуриться, чтобы рассмотреть лицо напротив за сизой дымкой.
— Ты слишком много думаешь о клыках, Стоун, — Фенрир позволяет себе эту фамильярность, потому что они слишком давно существуют в жизнях друг друга, пусть вот так открыто встречаются лишь впервые. — И о тени. Зациклился. — Продолжает оборотень спокойным, почти будничным тоном, словно вот такой вечерний разговор в порядке вещей и самое обыденное для них дело. — Видишь только то, что хочешь видеть: монстра, тварь, зверя. Удобно, да? Всё просто. Есть причина рвать и метать. Есть цель. Есть красивая, правильная ненависть.
Он наклоняется вперёд, но лишь чуть-чуть. Не угрожающе, а скорее доверительно, словно собирается поделиться секретом.
И даже говорит тише:
— А я вот смотрю на тебя и вижу другое. Не охотника и не мстителя, а пустоту. Ту самую, что остаётся, когда отнимают то, ради чего ты эту цепь на себя когда-то надел. Так для кого ты её носишь теперь?
Фенрир выдерживает паузу, а потом отклоняется обратно на скрипнувшую спинку стула, давая волшебнику время и возможность самому найти ответ на этот вопрос.
— Выпей тогда за нашу встречу, — он кивает в сторону бутылки. — А потом, если повезёт, сможешь выпить за завершение погони. Только вот вопрос… — Пауза не случайна, но продолжение и так легко предсказать. И бывалый охотник явно считал его ещё раньше, чем разговор свернул в это русло. — Кто из нас на самом деле в капкане? Тот, кого ждали, или те, кто ждал?
И в зелено-карих глазах при повороте головы мерещится звериный жёлтый отблеск. Но вместе с этим становится ясно и очевидно, что не только пришедшие с Элфинстоуном волшебники напряжённо наблюдают за происходящим. Протирающий стаканы бармен, милая разносчица с подносом, выглянувший с кухни повар, шумная компания из четверых забулдыг у дальней стены, даже парочка из мужчины и женщины за соседним столиком. Все они здесь собрались не случайно. И тишина паба становится звонкой и натянутой, как струна.

Смех Стоуна отдается в ушах Фенрира глухим гулом, но не задевает. Он лишь медленно выдыхает дым, наблюдая, как веселье на лице волшебника сменяется гримасой — обнажённой, без прикрас. И в словах о пустоте, о цепи, надетой «для», а не «ради», он слышит и распознает странное эхо.
Получается, что не такие уж они и разные. По крайней мере на этом отрезке времени и пути.
Фенрир задумчиво прищуривается, сигарета дымится между его пальцев.
— Спасибо, — отзывается он тихо, почти искренне, без тени иронии. — Хотел бы сказать, что я старался, создавая этот образ, но моих заслуг в этом меньше, чем может показаться.
Делая последнюю затяжку, он смотрит поверх дыма в напряжённое лицо волшебника. Вокруг сгущается буря, воздух звенит от готовности к бою, но здесь, у этого стола, на миг воцаряется странная, отстранённая тишина.
— Фенрир создавался долго и множеством людей, — продолжает оборотень, и его голос приобретает низкое, почти лекторское звучание. — Его лепили по частям. Страхом, когда родители выгнали меня из дома, стоило только пережить нападение оборотня. Взглядами, в которых читалось одно: «ты не человек». Отказом дать работу или позволением снять жилье. Словами, что оборотни не достойны жизни просто по факту, независимо от своего характера и деяний. Газетными заголовками, что кричали о «твари». Одиночеством. Это страшная сказка, которую все хотели видеть настоящей. — Усмешка выходит короткой и глухой. — И когда тебе достаточно долго твердят, что ты монстр… начинаешь задаваться вопросом, а зачем быть кем-то другим? И тогда я и другие дали магическому обществу того, кого они так долго ждали и искали.
И в этом нет оправдания — простая констатация факта.
Он спокойно наблюдает, как Урхарт поднимается, как ложится на стол его палочка — вызов, граница. Если волшебник успеет за неё схватиться, то свою он достать не успеет. Если защищать, то уже без магии. Но оборотень так спокоен, что становится очевидно: он не боится, потому что ему нечего терять.
И стоит двум тихим словам сорваться в напряженный воздух, как вокруг мгновенно вспыхивает хаос. Ослепительные вспышки заклинаний разрезают полумрак паба, раздаются первые крики. Стёкла звенят, с ужасным грохотом обрушивается стеллаж с бутылками за барной стойкой. Вихрь битвы закручивается, но словно обтекает их угол, создавая иллюзию центра урагана, ока шторма.
Фенрир только болезненно морщится от того, как все звуки ввинчиваются прямо в черепную коробку, но не движется. Спокойно тушит окурок о черный уголок края стола, бычок убирает в помятую пачку, не желая мусорить из-за отсутствия пепельницы, а после прячет в карман.
— Кто-то право нам дал несравненное — самому выбирать себе смерть, — тихо пропевает он на мотив какой-то старой, забытой песни. Голос хоть и хриплый, но оказывается на удивление чистым.
Взгляд его скользит по лежащей палочке, затем медленно поднимается к стоящему напротив Стоуну. В глубине человеческих глаз мелькает желтый отблеск, но не злобы, а усталой решимости.
Один из столов сметает вихрем к стене, кто-то кричит от боли. Фенрир не оборачивается.
— Жалко ребят, — произносит он просто, коротко кивнув в сторону схватки. — Горят за чужую пустоту.
Отодвинув стул, от чего ножки с противным скрипом царапают пол, он медленно поднимается. Движение выходит сдержанным и осторожным из-за ломоты в мышцах. Ростом Фенрир чуть выше, но болезненно сутулится и даже не пытается расправить плечи.
Стоя напротив главы хит-визардов, разделенный лишь шириной стола, он всматривается в лицо напротив, словно пытается выискать что-то в чужом взгляде.
— Давай решим это один на один. Ты и я. Охотник и зверь. Или… две пустоты, которые слишком долго друг друга искали. Ну а потом…
Он не станет просить о пощаде для своих — их не отпустят, и снисхождения не будет. Как не будет и справедливого и честного суда — к чему обманываться?
— Победишь — мои люди сдадутся. Проиграешь — я отпущу твоих, если только они не станут делать глупости. Меня сегодня интересует лишь одна жизнь.

Фенрир больше не вслушивается в слова как таковые, но слышит то, что стоит за ними. Холодный расчет и тщательно сдерживаемая ненависть. Знакомая ему в малейших деталях и мелочах внутренняя тьма.
Он не движется, только чуть щурится, следя за рукой Стоуна, сжимающей волшебную палочку. И когда та направляется не к нему, а к собственному горлу, внутри что-то ёкает — не страх, а предвкушение. Жест театральный. Жест человека, который любит контроль.
Усиленный заклинанием рёв оглушает хаос битвы, а Фенрир вздрагивает, чувствуя, как звук бьёт по барабанным перепонкам. Убрать палочки. Он наблюдает, как его люди замирают, отступают, сбиваются в тесную, дышащую злобой и болью группу. Коротко свистит, подтверждая приказ остановиться, ждать, не вмешиваться. Их взгляды — раскалённые угли — прикованы к нему. И он видит в них то же самое, что и в глазах хит-визардов: готовность сгореть. Только за другое.
А ещё откровенно читаемое: «План был не таким».
Воцарившаяся тишина ощущается густой, липкой, пропитанной адреналином и болью.
Фенрир смотрит на протянутую руку и медлит лишь мгновение, прежде чем достает свою волшебную палочку и скрепляет рукопожатием эту странную сделку.
Хватка выходит твёрдой. Под ней тепло кожи, ощущаемое на фоне собственного жара скорее прохладой, напряжение мышц.
И окружающий мир — запахи крови, дыма, звуки тяжёлого дыхания — пропадает.
[indent]
[indent]
Аппарация вырывает их из одной реальности и швыряет в другую. И снова ощущается не просто как рывок, а удар под дых.
Они появляются на краю поляны: промёрзлая, жухлая трава, редкие голые деревья, чёрное небо, усеянное слишком яркими звёздами. И луна. Ещё только восходящая, но уже тяжёлая, давящая. И её песня, от которой у него получалось отгородиться, здесь прорывается наружу — тонким, высоким воем прямо в костях.
Отпуская руку хит-визарда, Фенрир отшатывается назад. Шаг выходит нетвёрдым, земля под ногами кажется ненадёжной. Всё внутри начинает ныть с новой силой — не предвестие, а требование. Зуд под кожей вспыхивает огнём, сводит челюсти. Он чувствует, как корни зубов ноют, словно их раскачивают.
И раньше, чем он понимает что-то конкретное про окружающую реальность и отстраняется от водоворота собственных ощущений, оборотень вскидывает палочку в защитном жесте.
Невербальное Protego — инстинктивное, а ещё хорошо заученное правило ещё со времён дуэльного клуба, что сперва защита, а потом нападение, — вспыхивает голубым оттиском в воздухе.
В серебристо-холодном лунном свете он слишком резким и отчётливым видит окружающий мир и волшебника напротив. Не просто охотник — палач. Воздух заряжается энергией. Фенрир чувствует это кожей — статикой, предвещающей удар. И губы кривятся в ухмылке.
Зверь внутри, почуяв близкую схватку, бьётся в клетке рёбер, подгоняя его, наполняя мышцы диким, опаляющим жаром. И жгучей потребностью дотянуться. Сомкнуть клыки на чужой глотке. Напиться горячей кровью.
В какое-то мгновение ему кажется, что все эти дурацкие дуэльные церемонии будут зачем-то соблюдены. Но правда, яростная и злая, быстро вспыхивает росчерками заклинаний. В конце концов, всё, что можно было сказать друг другу, они уже сказали.

[newDiceMulti=1d6+1d6+1d6:4:1: Protego. 2 и 3: Diffindo (х2)]

Щит принимает на себя первый удар и сминается, словно скорлупка. Фенрир слышит треск, но не может понять, что значит этот звук: это ломаются его ребра или мелкий кустарник, в который его оттащило, оставляя на земле борозды от ботинок.
Полыхнувшее совсем близко пламя опаляет жаром лицо, облизывает скулу, вгрызается в левую руку. Инстинкт — древний, доречевой — толкает в бок и вниз, заставляет бесхитростно перекатиться по земле, сбивая с кожи и одежды цепкие языки огня. Он встаёт на одно колено, нервно дёргая плечом, словно это поможет скинуть с него боль. Не помогает. Ожог пылает, как второе сердце.
Он жадно втягивает носом воздух, напоённый запахом гари, мокрой земли и… первой крови. Тёплой, медной, живой. И губы растягиваются в широкую улыбку. Из горла вырывается хриплый смех — надрывный и, словно пьяный, радостный, полный той ярости, что клокочет внутри.
«Бей. Пролей кровь!»
Зверь рвётся наружу, подгоняемый болью и лунной песней. Но под этой яростью, как твёрдое каменистое дно под бурлящим потоком, лежит холодная, ясная цель.
Он медленно поднимается, смещается в сторону от огня, где тени между деревьев стали гуще вблизи от света.
Взмах, затем ещё один — защита.
— Неплохо, — выдыхает он. Голос сиплый от дыма и напряжения. — Для первого аккорда. Жарковато, правда.
Скользя между деревьями, Фенрир не отрывает взгляд, ставший похожим на расплавленное золото из-за отблесков огня, от хит-визарда.
— Но этого мало, чтобы убить оборотня, мистер Урхарт, — продолжает он, и в его тоне появляются нотки снисхождения. — Ожоги заживут. Кости срастутся. Эти усилия тщетны. А оборотню, чтобы убить… — он делает паузу, облизывая пересохшие губы, — нужно всего ничего. Одно точное движение. И выбор добычи.
Гнев — слепота. Слепота — уязвимость.
— О-о-о, ты бы видел, как это было, — начинает Фенрир, и в его голос прокрадывается бархатистая тихая интонация, но в ней — ледяная игла.
— Та ночь… особняк. Пахло воском… и страхом. Таким сладким, таким живым.
Ещё шаг. Зрение его обострено, и он видит каждую морщинку на лице волшебника, пытается уловить и ухватиться за каждую его эмоцию.
Где-то рядом раздаются несколько хлопков аппарации, но те, кто были в пабе, держатся в отдалении и не вмешиваются. Хорошо.
— Она пыталась закрыть его собой. Мать. Дура. Думала, что её хрупкое тело остановит когти и клыки. — Он щёлкает языком. — Хруст был… сочным. Кости, как сахарная глазурь. А её крик… О-о-о-о, он не затих сразу. Он стал тише, тоньше, пока не превратился в тихий булькающий звук, застывший в её разорванном горле.
Ложь льётся легко, как кровь. Он не помнит этого, не знает. Он помнит только чёрную дыру, пустоту и холод. Но он видел газеты, а потом разговорил как-то в баре одного из сотрудников Мунго, кто видел тела. И теперь, как скульптор из глины, лепит из этих обрывков картину, которая должна разорвать Стоуна изнутри.
— А потом мужчина. Он бросился… С палочкой. Без палочки? Не важно. У него в глазах было то же самое, что сейчас у тебя, Стоун. Пустота, которую заполняет только одно — желание меня убить. — Фенрир медленно качает головой, изображая что-то вроде сожаления. — Жалко. Он был храбр. Но храбрость против зверя… это как бумажный щит против стали.
Он замолкает, давая образам сделать свою работу. И ждёт. Ждёт того, ради чего всё это затеял. Чтобы в ответном крике, в неконтролируемом проклятии, в описании той и других ночей — со слов выживших, со слов свидетелей — проскользнула деталь. Не «оборотень». Не «чудовище». А что-то конкретное. Любая зацепка, которая отделит его, Фенрира, монстра из газет, от того другого зверя, что на самом деле пришёл в дом Уоррингтонов.
— Мальчишка, — выдыхает он наконец, и в его голосе впервые появляется что-то похожее на настоящую, леденящую искренность. — Он всё это видел. Его плач стал самым громким звуком той ночи. Громче, чем волчий вой. Громче, чем хруст костей. Его крик… он до сих пор стоит у меня в ушах. Ты слышишь его, Урхарт? Или ты слишком занят тем, чтобы ненавидеть тень?
Он замирает, палочка в его руке опущена, но небезопасна. Всё его существо — натянутая тетива. Он предложил приманку — кровавую, отвратительную, невыносимую. Теперь он ждёт, клюнет ли рыба.
— Действительно ли ты готов увидеть сегодня монстра, мм?
И только тогда, получив ответ или нет, он перейдёт к следующей части плана. Которая уже не требует слов.
И чтобы схватка оставалась схваткой, выбрасывает из-за дерева алый росчерк заклинания.

[newDiceMulti=1d6+1d6+1d6:4:1-2: Protego. 3: Expulso.]

Отредактировано Fenrir Greyback (2026-01-06 00:44:42)

Слова Стоуна ударяют не как проклятие, а как холодная вода, что затапливает легкие вместо воздуха. Не взрыв ярости с конкретикой, а признание в создании. «Я в том числе создал тебя и твоё имя, Фенрир».
Ложь о ночи Уоррингтонов не срабатывает. Она вызывает гнев, но не раскрывает правды. И лишь подтверждает: для Урхарта Фенрир — абстракция. Монстр-функция, удобный символ для войны. Он ненавидит не конкретное преступление или его, как человека, а саму идею. И в этом кроется какая-то извращённая… солидарность.
Им есть за что друг друга ненавидеть. Но он пришел сегодня сюда за одной конкретной жизнью, и от этих уродливых откровений цель не меняется.
Взрыв Confringo разносит в щепки нижние ветви дерева, за которым Фенрир скрывался. Щепки отлетают в стороны, сталкиваясь с магическим щитом.
Всё внутри клокочет от лунного зова. Голос зверя в сознании нарастает, воет в такт сердцебиению, требует свободы, хочет вырваться, рвать, чувствовать под когтями плоть. Но холодный расчёт под этой яростью не исчезает. Он кристаллизует и словно становится от минуты только прочнее.
Мопси Флиберт была так напугана, что не запомнила напавшего на неё зверя. И в её показаниях его образ с каждым разом менялся. Оставалась лишь одна зацепка — что выживший мальчишка видел. И сумел рассказать.
Так знает ли что-то Урхарт?
И увидит ли хоть что-то, кроме монстра, которого сам же помог создать?
Пауза после слов Стоуна о луне повисает в воздухе, густая и тяжёлая. Фенрир медленно выходит из тени. Просто шагает на лунный свет, отбрасывая длинную, искажённую тень. На скуле алеет ожог, кисть левой руки багровеет опалённой плотью и волдырями, но в глазах нет безумия. Только усталая, ледяная ясность.
— «Создал», — повторяет он тихо, словно пробуя это слово на вкус. Голос звучит хрипло, но ровно. — Выходит, я твоё наследие, Стоун. Ты лепил из грязи и страха и помог мне стать тем, кого общество хочет видеть в оборотнях. — Он делает ещё шаг, сокращая дистанцию до опасной, но не поднимает руки, в пальцах которой зажата волшебная палочка. — Забавно. Я охочусь на тебя, чтобы узнать правду. А ты охотишься на меня, чтобы уничтожить доказательства собственной работы.
Он больше не улыбается, губы оказываются плотно сжаты. Боль от ожога и ломота в костях сливаются в одно сплошное, пульсирующее жжение. Луна давит на темя, её зов становится невыносим. Ещё немного… Уже близко.
— Ты прав, — выдыхает Фенрир тихо, и его взгляд становится пронзительным, почти человеческим в своей сосредоточенности. — Луна обрела силу, и она зовёт. Только ответь на один вопрос. Чисто для протокола. Для истории. Тот волк, что пришёл к Уоррингтонам… Ты действительно веришь, что это был я? — Голос оборотня приобретает низкий, горловой обертон, словно два голоса звучат в унисон — человеческий и звериный. — Или тебе просто удобно в это верить?
Быстрый взмах, но огненное заклинание летит не к волшебнику, а к краю поляны, где застыли силуэты наблюдающих за ними людей. Ещё один — и магическое пламя охотно вгрызается в сухие и холодные ветви деревьев. Занимается пожар, и его зарево хорошо освещает и центр поляны, и её край, где гнутся к земле от боли и близящегося превращения оборотни.
Фенрир вскидывает голову, впивается взглядом в серебристый обод Луны. Не видит, но слышит и чувствует, как в отдалении один за другим падают на землю человеческие фигуры. Воздух наполняется первыми криками боли.
Обращение — это всегда боль.
Луна, поднявшаяся в зенит, перестает быть светилом. Она превращается в сердце ночи, и каждый её пульс отдается внутри его черепа глухим, рокочущим ударом. Её зов — уже не песня, а приказ, вытравленный в самой структуре костей, — больше не ослепляет. Он просачивается внутрь и холодной, тягучей смолой заполняет каждую полость, каждую вену, вытесняя последние остатки иллюзий. Вытравливает что-то, что называется «человеком».
Первой уходит боль. Точнее, это он растворяется в ней, ставшей не сигналом тревоги, а топографией изменения. Тупая ломота в корнях зубов больше не сводит с ума — она указывает путь, по которому челюсть начнёт расти. Жар под кожей перестает быть пыткой — теперь это кузнечный горн, который перекует плоть в новую форму.
Он падает на колени, но не от слабости, а потому что привычная геометрия мира рушится. Земля под ладонями ощущается не твёрдой, а бесконечно детализированной: каждая травинка, каждый комочек мёрзлой земли отпечатывается в сознании с болезненной чёткостью. Спина выгибается, и знакомый, сырой хруст позвоночника становится констатацией неизбежного факта. Кожа лопается по линиям старых шрамов — не разрывами, а швами, по которым его вскрывают и собирают заново.
Он не кричит. И рык, вырвавшийся из его глотки, лишён агонии. В нём звучит только сила — тяжёлая и первозданная, как движение тектонических плит.
Зрение гаснет на долю секунды — и вспыхивает с новой, невыносимой резкостью. Ночь рассыпается на миллионы оттенков серого, и каждый несёт в себе информацию: тёплый след зайца в пятидесяти шагах, холодный камень, влажная кора дерева, яркие отблески огня. Слух распахивается, впуская симфонию леса: шорох полёвки под снегом, далёкое уханье совы, тяжёлое, учащённое дыхание других оборотней, быстрое биение сердца человека перед ним.
Ноги выворачиваются с резким, сухим хрустом — и обретают новую, могучую устойчивость. Он поднимается на все четыре конечности, и земля наконец обретает правильный, горизонтальный смысл.
Лицо всегда меняется последним — медленно, неотвратимо, как таяние и застывание воска. Череп поддаётся изнутри, скулы раздвигаются, освобождая место для мощных челюстных мышц. Боль в это мгновение ослепляет — но боль знакомая. Боль роста, а не разрушения.
И тут же, как ключ, повёрнутый в скважине, приходит Голод.
Но не слепая ярость, а холодная, целенаправленная пустота. Пропасть, которую нужно заполнить, чтобы обрести равновесие. Желание не просто рвать, а взять. Присвоить. Утвердить своё право быть здесь, на этой поляне, под этой луной.
И сквозь этот голод, сквозь нарастающую волну звериных инстинктов, как сквозь бурю, пробивается луч света — его собственное сознание. Оно не испарилось, не отступало в тень. Волчье противоядие, горечь которого он глотал последнюю неделю, сцепляет его разум с этим телом железными скобами. Он чувствует, как зверь бьётся внутри, как его мысли пытаются затянуть в кровавый водоворот чистой потребности, но он держится.
Видит мир вокруг непривычным, глазами хищника, но понимает его умом человека.
Зверь внутри рвётся вперёд, требуя прыжка, захвата, зубов в горле. Но человек, сидящий в центре этого урагана из шерсти, мышц и ярости, сжимает это желание в кулак. Нет. Не так.
Он медленно, с нечеловеческим плавным усилием, поднимает голову. Его глаза, теперь горящие жёлтым фосфоресцирующим огнём, встречаются с взглядом Стоуна. В них нет безумия, нет зверя, только леденящая, абсолютная ясность. Делает один шаг вперёд, и могучие мышцы плеч играют под тёмной лоснящейся шерстью. Из пасти, усеянной кинжалами зубов, вырвался низкий рык. Глухой, вибрирующий предупреждающий гул, в котором слышалось обещание и… вопрос.
Чёрных волков на поляне, не считая Фенрира, оказывается ещё трое. До невозможности похожие. Но всё же разные.

Слова хит-визарда — «ты позволил ему совершить столь громкое нападение» — не удар, а поворот ключа. И замок щёлкает, открывая дверь к той правде, что была ему нужна.
Так, значит, это действительно был он.
Полукровка. Браконьер. Тот, кто понимает только язык силы. Тот, кто видит в проклятии не общую судьбу, а право охотиться на тех, кто слабее. И который, видимо, решил, что статус «чистокровных» жертв искупит его собственное происхождение и статус в глазах нового хозяина. Или просто удовлетворит вечный, тупой голод.
Всё становится на свои места. Хищник перестает быть абстракцией и превращается в конкретного ублюдка с конкретным шрамом. Фенрир не знает деталей нападения, как не знает и того, зачем Линч все их совершил, но это больше и не нужно. Важен сам подтвержденный факт самовольства, нарушения приказа, игры в свою игру на его, Фенрировой, шкуре.
Разум, пронизанный жгучей ясностью противоядия, работает с безжалостной логикой. Стоун прав в одном — теперь у него есть шанс уничтожить не абстракцию, а конкретную падаль. Вот только это уже не его, хит-визарда, охота.
Жёлтые глаза Фенрира, горящие в темноте, медленно отрываются от фигуры волшебника, когда он поворачивает огромную голову. Его взгляд, тяжёлый и неоспоримый, скользит по другим волчьим фигурам, замершим в ожидании. Он задерживается на каждом, читая в напряжении мышц и в наклоне голов готовность, злобу, страх и ожидание.
Он искал одного — и нашёл. Другие ему не нужны.
Волк со шрамом на морде стоит чуть поодаль, левее. И даже в звериной форме в его позе читается не стайная покорность, а вызов. Готовность броситься куда угодно — хоть на волшебника, хоть в огонь. Глаза его горят не просто хищным огнём, а холодной, расчётливой жестокостью, присущей человеку. И шрам — глубокий, старый, тянущийся от мочки уха через морду к уголку пасти — был тем самым знаком и доказательством, которые Фенрир искал.
Линч.
Фенрир не издает ни звука, он просто смотрит. И в этом взгляде отражается зачитанный смертный приговор.
А потом он медленно, с невозмутимой, леденящей уверенностью, разворачивается к Стоуну спиной.
Другие волки, уловив волю вожака, реагируют мгновенно: не рыча и не скалясь, они бесшумно растворяются в тени деревьев, отступая от яркого круга пожара и лунного света. Не убегают, но расчищают арену, чтобы, не считая волшебника, их осталось двое. Фенрир Грейбэк, вопреки прозвищу, чёрный как смоль, с шерстью, отливающей синевой в лунном свете. И Уолтер Линч, более коренастый, с шерстью оттенка влажной земли и шрамом, белеющим на морде.
Тишина, натянутая как струна, рвется.
Линч первым не выдерживает давления и угрозы. Из его глотки вырывается не рык, а короткий, хриплый лай — вызов, полный злобы и непокорности. Прижав уши, он обнажает клыки в оскале, отдаленно похожем на человеческую усмешку.
Фенрир отвечает не сразу — сперва он делает спокойный шаг вперед, и только потом молча обнажает клыки, длинные и смертоносные.
И Линч не ждет. Адреналин, привычка бросаться в бой первым, тупая ярость браконьера и злость оборотня, привыкшего драться за свою шкуру, — всё это сливается в одном слепом порыве. Он резко с места рвется вперед — низко, мощно, нацеливаясь под грудную клетку, чтобы опрокинуть, свалить, задавить весом, и только после этого сомкнуть челюсти на чужом горле. Фенрир встречает атаку не уклонением, а встречным движением. Не прыжком, а мощным, разворачивающим ударом всего плеча.
Тела двух зверей сталкиваются, под лапами хрустят мелкие ветки и тонкий ледяной наст, в воздух взлетает взрытая когтями земля. И на миг они сливаются в одну клубящуюся массу шерсти, когтей и зубов.

Отредактировано Fenrir Greyback (2026-01-11 19:44:27)

Их столкновение ощущается не битвой, а землетрясением на клочке промёрзлой земли. Воздух вырывается из лёгких Фенрира глухим вуфф. Плоть Линча под его когтями, хруст шерсти и кожи, запах его ярости — всё это реальное, осязаемое, в отличие от газетных вымыслов и пустоты в памяти.
Линч рвётся вперёд и нападает не как волк, а как загнанный зверь — с тупой, разрушительной силой. Его клыки целятся в сухожилия, в шею, в живот — в уязвимые места, известные охотнику. Каждое движение оказывается прагматичным, жестоким, лишённым какой-либо грации. Фенрир отвечает не яростью, а давлением. И в каждом ударе и выпаде есть холодный расчёт: сместить центр тяжести, подломить ногу, прижать к земле. Добраться до глотки.
Он чувствует, как клыки вонзаются в мышечный валик на плече Линча, пробивая шерсть, кожу, встречая сопротивление жил. Кровь — тёплая, солёная — наполняет ему в пасть. Вкус измены. И зверь внутри ликует, неистово, вместе с сердцем бьётся о клетку из рёбер.
Линч выворачивается с хриплым воем, его когти скользят по рёбрам Фенрира, оставляя огненную полосу боли. Но эта боль ощущается далёкой, как сигнал из другого измерения, пока всё его существо сосредоточено на одном: сломать хребет непокорности.
И в этот миг, когда они, сплетённые в один клубок ненависти и силы, на миг замирают, пытаясь пересилить друг друга, мир взрывается.
Сначала — оглушительный хлопок, вышибающий воздух. Их тела дёргает, отбрасывает в сторону, словно гигантская невидимая рука швыряет двух дерущихся щенков. Земля уходит из-под лап. Затем — жар. Ослепительный, пожирающий. Не от огня вдалеке, а от вспышки, рождённой внутри самого воздуха, в чудовищно опасной близости. Взрывной волной обжигает шерсть, опаляет морду, слепит глаза, вдавливает в уши оглушительный грохот.
Их раскидывает в разные стороны.
Фенрир ударяется о землю всем весом, и мир на секунду погружается в тишину, пронзённую лишь высоким звоном. Боль, наконец, догоняет его — тупая, разлитая по всему телу, с острыми шипами в боку и плече. Он лежит, не двигаясь, чувствуя, как по шерсти растекается что-то липкое и горячее. Его собственная кровь. Или Линча. Или и то, и другое.
Потом слышит стон. Не свой. Более хриплый, злобный. Линч.
Фенрир медленно, с нечеловеческим усилием, поднимает голову. Мир плывет перед глазами, двоится, распадается на пятна света и тьмы. Запах гари, крови и магии ударяет в ноздри, заставляя сморщить морду. Он мотает головой, пытаясь стряхнуть туман. Зрение фокусируется медленно и неохотно. Пламя на краю поляны. Чёрные силуэты деревьев. И… человек. Стоун. С палочкой в руке. Прижимая уши, Фенрир скалится в его сторону.
И движение в стороне. Линч поднимается, пошатываясь, но с дикой, неистовой энергией раненого зверя, которого загнали в угол. И взгляд его оказывается прикован не к Фенриру, а к волшебнику, словно в нём остался один единственный примитивный порыв: уничтожить то, что ударило. Или расчёт забрать с собой в могилу ещё одного чистокровного мага. Главу отдела хит-визардов.
В абсолютном молчании Линч рвётся вперёд в броске всем своим израненным телом, как живой таран.
Инстинкт Фенрира срабатывает быстрее мысли. Даже сквозь боль, сквозь звон в ушах, сквозь туман в сознании всё в нём вспыхивает в одно единственное: НЕТ.
Это был его бой. Его добыча. Его предатель. И никто — НИКТО — не имеет права вмешиваться. Особенно этот человек, скрывающий за белыми перчатками грязные от крови и лжи ладони.
Фенрир отталкивается от земли. Мышцы кричат от протеста, под рёбрами горит огнём, но он рвётся с места с остатками чудовищной звериной скорости. Наперерез.
Они снова сшибаются в воздухе, уже почти у самой фигуры волшебника, и движимые инерцией сталкиваются с ним. Раздался приглушённый, болезненный выдох, хруст — на этот раз, вероятно, человеческих костей. Но думать об этом у Фенрира нет времени.