Воздух в гостиной густой и стоячий, словно его тоже задрапировали черным крепом. Какой-то мёртвый, как и всё в этом доме с тех пор, как здесь больше не слышен её смех, её голос, не ощущается её присутствие.
Солнце пытается пробиться сквозь щель в шторах и кажется бестактным, чужим. Оно выхватывает нелепые детали: пылинку, пляшущую над спинкой кресла, в которое больше никогда не сядет Лиара; неровный край ковра, о который она всегда спотыкалась; пустую вазу для цветов на камине.
Всего неделя. Семь дней, которые слились в один длинный, нескончаемый день, начавшийся со страха, сдавившего горло, и отчаянным желанием проснуться от этого кошмара. Но это не было сном.
А потом вокруг сомкнулась тишина. Оглушающая. Нарушаемая только шагами родственников, скрипом дверей и… плачем. Плачем Джеммы.
Похороны прошли пару дней назад. Черные мантии, слезы, слова, которые долетали до Нормана как сквозь толстое стекло. Крепкое, почти болезненное рукопожатие сэра Кэрсока, отца Лиары. И его слова, произнесенные уже здесь, в этой самой комнате, всего пару часов назад, когда гости разошлись: «Норман, сын мой. Ты в невменяемом состоянии, и это естественно. Но подумай о ребенке. Отдай Джемму нам с Маришкой. На время, пока не придешь в себя. Ты не можешь сейчас о ней заботиться. Ты сам… ты сам едва стоишь на ногах».
Норман тогда выпрямился, хотя каждая кость просила сжаться, свернуться, исчезнуть. Голос его звучал хрипло, но твердо: «Нет. Она моя дочь, а я — её отец. И я справлюсь».
Он сказал это, глядя в лицо свекру, но видел перед собой только Лиару, качающую на руках их новорожденную дочь, напевающую что-то неразборчивое, мелодичное, успокаивающее. Господи… Он не знает даже, как жить без неё, не то что справиться со всем этим.
И вот он стоит посреди детской, не в силах пошевелиться, а Джемма тихо хнычет в кроватке. Полчаса назад у нее началась истерика — пронзительный, раздирающий душу крик, от которого Норман не знал, куда деться и, что хуже, не знал, как его остановить. Он тряс перед ней погремушкой, качал кроватку, пытался убаюкать её на руках, даже напевал что-то, пусть невнятное, но, как ему хотелось верить, успокаивающее. Но ничего не помогало. А потом так же внезапно она замолчала и теперь смотрела на него широко открытыми, влажными от слез глазами. В них читался немой укор и полная беспомощность. И он понимал ее взгляд лучше, чем кто-либо.
«С чего начать?» — этот вопрос звенит в его черепе, заглушая все остальные мысли.
Норман не знает, что делать. Вообще. То есть… что-то знает, ведь не только Лиара занималась их дочкой, но без жены он чувствует себя потерянным и беспомощным.
Он не спал нормально с того рокового дня. Руки дрожат, мысли путаются. Он забывает поесть сам, но не забывает про Джемму. Он собирается помыть бутылочки, но застывает у раковины, глядя на убегающую в черное горлышко водостока воду.
Мир для него потерял все вкусы и краски, кроме одного — всепоглощающей, физической боли утраты, которая сжимает сердце тисками каждое утро, когда он просыпается и на секунду забывает, что её нет.
Взять её на руки? Но она только успокоилась, и вдруг он сделает что-то не так?
Он, артефактолог, работающий с опасными реликвиями, боится своей шестимесячной дочери. Боится её хрупкости. Боится, что в его пустоте не найдется для неё ни тепла, ни любви, потому что всё это похоронили несколько дней назад под холодной землей.
«Я обещал, — шепчет, или только думает, что шепчет, Норман в тишину комнаты. — Обещал им. И ей. Я справлюсь».
Но правда, холодная и неприглядная, как этот неуютный рассвет, заключается в том, что он не знает, как даже просто захотеть сделать следующий вдох. Как пожелать для себя, чтобы наступило завтра. Жить дальше кажется ему предательством. А не жить — тоже невозможно, потому что из кроватки на него смотрит большими мокрыми от слез глазами его самое страшное и самое важное обязательство.
Джемма снова хнычет, и Норман медленно, как сквозь сопротивление толстой воды, делает шаг. Потом другой. Подходит к кроватке. Его пальцы, привыкшие к точным движениям при работе с хрупкими амулетами, неловко обхватывают маленькое тельце. Он поднимает дочку, прижимает к груди, чувствует, как его сердце колотится прямо под её щекой.
Вот он, ответ. Не в глобальном «как жить», а в этом моменте. В том, чтобы сейчас держать её на руках. Потом, возможно, найти в себе силы согреть молоко. Потом — пережить следующий час. И следующий. И так, шаг за шагом, он завершит этот день.

* * *

Плач пронизывает виски тонким, острым сверлом. Он не прекращается уже… сколько? Три часа? Четыре? Нет, кажется, он не прекращается со вчерашнего дня, но Норман плохо чувствует время и смутно понимает, где завершилось «вчера» и началось «сегодня».
Кажется, что звук исходит не от маленького, трясущегося тельца в конверте на его руках, а из стен, из самого воздуха, из его собственного мозга, который уже просто отказывается воспринимать какие-либо сигналы и раздражители, кроме этого.
— Тише, милая, тише же… Всё хорошо… — безнадежно шепчет он, пока качает её на руках и ходит кругами по узкому больничному коридору. И то и дело натыкается взглядом то на других родителей, большинство из которых смотрят на него с, как ему кажется, осуждением, то на измученных пациентов. Последних так много, что они становятся постоянным напоминанием о том дне.
И Норман опускает свой дикий, отчаянный взгляд в пол.
Он не хочет вспоминать. И, как итог, смотреть тоже не хочет.
Мысли путаются и сводятся к одному простому вопросу: как остановить этот плач?
Может, это проклятие? Или остаточная магия с того стадиона? Может, он, сам того не желая, что-то на неё напустил в своем горе? Такое вообще возможно? Или она просто чувствует… что мамы нет? И что он, Норман, плохая, никудышная замена?
Обещания, данные самому себе и призраку Лиары, — «справлюсь, стану хорошим отцом» — рассыпаются в прах под этот безутешный, истошный плач. Норман больше не верит, что справится. Он верит лишь в то, что ещё немного — и сойдёт с ума. Или уронит её. Или натворит чего-нибудь нелепого от бессилия. И страх за неё и страх перед ней сливаются в один сплошной, панический ужас.
— Да может уже хоть кто-то нам здесь помочь?! — в сердцах выкрикивает он, прежде чем сделать новый шаг от одной стены коридора до другой.