В коридоре отделения Заклинательных повреждений пахнет тем же, чем и везде в Мунго: антисептиком, смесью трав и тихой, невысказанной тревогой. Запах, который Мартин знает слишком хорошо, словно он его собственный.
Мартин идет по нему неспешно, чувствуя, как каждая кость в теле ноет в унисон с какой-то особенной, больничной тишиной, в которой и тишины-то не было, потому что из-за прикрытых или закрытых дверей то и дело удавалось различить голоса. И голосов было непривычно много — больница всё ещё оставалась переполненной, хотя Мартин знал, что были организованы временные госпитали, одним из которых стало его поместье. Он здесь уже не в первый раз за последнюю почти неделю, но только в первый день сам был пациентом. Теперь же совершает обязательный ежедневный обход, навещая пострадавших коллег и узнавая об их состоянии. Кому лучше, кому хуже, а кто без изменений.
У двери в очередную палату он останавливает, едва мазнув взглядом по её номеру. Настолько наизусть знает свой путь и маршрут, сколько шагов нужно сделать от одной точки до другой, что не нуждается в дополнительных знаках. Сжав в руке небольшую коробочку, завёрнутую в простую бумагу, Мартин не стучит — все эти дни это бессмысленно. Поэтому он давит на ручку и толкает дверь, переступая порог.
И сразу, как делает этот шаг, понимает, что постучать всё же стоило.
Он ещё не видит её, но чувствует, как изменился воздух в палате. Он больше не тот статичный и пустой, как в комнате глубоко спящего или находящегося без сознания человека. Он словно вибрирует — тихо, едва уловимо. И уже потом, словно в доказательство этого призрачного ощущения, он замечает, что глаза лежащей на кровати ведьмы открыты. Она смотрит в потолок, но это не пустой взгляд. Скорее взгляд человека, который считает трещины в штукатурке и пытается не думать о чём-то более важном.
Она пришла в себя.
Мартин на секунду замирает в дверях, оценивая обстановку, как перед входом на потенциально опасную территорию. Оценивает издали бледность и тени под глазами. И главное — выражение чужого лица. Он знает это выражение. Видел его и у молодых хит-визардов после первого серьёзного провала, и после первой смерти на их глазах, и у бывалых сотрудников отдела, которые переживают внутренний слом. Это стыдливая, сжатая в кулак ярость, направленная внутрь. Ярость на собственную уязвимость.
Мартин мягко закрывает дверь, и только звук щелчка привлекает внимание Николь, заставляя её вздрогнуть и медленно, с видимым усилием, повернуть голову.
— Николь, — произносит он очень обычным, ровным, низким голосом, без излишней теплоты, но и без казённой холодности. — Рад видеть тебя в сознании.
Подойдя ближе к кровати, он бегло скользит по ней взглядом: вновь оценивает цвет лица, частоту дыхания, общее состояние. Физически — ничего критичного, так же говорят и целители. Сломано, но срастутся. А вот разум… С разумом будет сложнее.
— Только не пытайся встать, — произносит он на опережение, заметив, как напрягается её тело в инстинктивной попытке приподняться. — Побереги силы.
Принесённую коробочку Уоррингтон ставит на тумбочку рядом с кувшином воды.
— Это от Анабель, — он как-то чуть смущённо улыбается, когда говорит о жене и переданном ею подарке. Внутри были домашние леденцы из мёда, лимона и имбиря — «для бодрости духа», как выразилась миссис Уоррингтон. Простой, тёплый жест, лишённый намёка на официальность. — Она сказала, после больничной еды нужно что-то, напоминающее о вкусе нормальной жизни. Там… леденцы. Имбирные. Бодрят.
Придвинув ближе к кровати единственный в палате стул, он садится, не спуская с ведьмы спокойного, изучающего взгляда. Мартин не спрашивает «Как ты себя чувствуешь?». Это был бы глупый вопрос. Вместо этого он спрашивает иначе:
— Сколько, по твоим ощущениям, прошло времени?
Вопрос не о здоровье, а об ориентации. Оценка ситуации. Он даёт Николь возможность собраться, проявить первый признак профессионального мышления — анализ временных рамок. И одновременно готовится к тому, что сейчас на него обрушится поток других вопросов — о стадионе, о жертвах, о Малкольме, об Авроре. Он видит их в её глазах, эти немые, тревожные «что» и «как».
Опустив руки на колени, Мартин принимает открытую, но не расслабленную позу. Позу старшего товарища, готового к тяжёлому разговору. Он знает, что ей нужно услышать сейчас — не пустые утешения, а факты. Чёткость. Порядок. Именно то, что сам он пытается создать в хаосе последних дней и что так отчаянно пытается найти в тоннах отчётов, преимущественно так и сводящихся к скупым итогам из «ничего необычного».
— Прежде чем ты спросишь, — начинает он тихо, глядя прямо на Николь, — твои действия и действия МакГонагалла предотвратили куда большие жертвы на стадионе, чем могли по итогу быть. Но цена, без сомнения, оказалась высокой.
Мартин делает паузу, давая этим словам улечься. И давая Николь понять: она не подвела. Их действия были безрассудны, и именно за безрассудство пришлось заплатить по счету.
— МакГонагалл отделался ушибом, сотрясением и частичной временной потерей слуха. Уже ходит, хромает и всех раздражает, — в голосе Мартина звучит скорее усталость, чем попытка пошутить. — Остальные наши... — он запинается, и в его глазах мелькает тень той самой общей боли, которую они недавно вместе заливали алкоголем. — …Есть потери. И общая картина... сложная. Расскажу, когда ты будешь готова, а сейчас тебе нужен покой и силы.
Он откидывается на стуле, но его спина остается прямой.
— Лекари говорят, кости срастаются чисто и что побочных эффектов для здоровья от взрыва артефакта нет. Ещё примерно неделя здесь, потом отпуск. Не обсуждается, — в его тоне появляются знакомые всем подчинённым стальные нотки, но смягчённые обстоятельствами. — Потом — лёгкий труд и отчёты. Терпеть не можешь, знаю, но придётся.
Он смотрит на Николь, пытаясь прочитать, доходят ли его слова сквозь туман боли, лекарств и самоедства. Видит, как она пытается проглотить ком в горле, как сжимаются уголки её губ.
— Ты сделала то, что должна была сделать, Пилливикл, — выдыхает он наконец, и в его голосе впервые звучит что-то, очень отдалённо напоминающее отцовскую... нет, не нежность. Признание. — Испугалась?
Он задает этот вопрос не как начальник, а почти как дядюшка Джастус мог бы спросить об этом свою племянницу. Признала ли ты свой страх?
— Перед самым... взрывом?
Он ждет её ответа. Не словами, но, может быть, кивком. Или взглядом. Ему было важно знать, что его подчинённая — эта упрямая, болтливая, влюбленная в жизнь девчонка, которая так хочет быть хоть на четвертинку похожей на своего отца-героя — не утратила главного инстинкта. Инстинкта выживания, который важнее любой бравады. Потому что мёртвые герои его отделу были не нужны. А ему и так пришлось слишком многих помянуть за последние дни.

Ответ — четыре или пять дней — неплох и верен. Это хорошо. Даже если она просто угадала — это всё равно хорошо. И Мартин спокойно отмечает это, словно ставит галочку напротив воображаемого списка. И наблюдает, как меняется её лицо с каждым сказанным им словом. И видит не только боль и стыд, но и тот особый вид муки, знакомый ему по редким, скупым рассказам её отца и по своей собственной, давней памяти.
Одно дело — когда ты падаешь в собственных глазах. После пятнадцати лет службы провал бьёт не по амбициям, а по фундаменту. По уверенности в своих рефлексах, в своей оценке ситуации, в своём праве называться профессионалом. И у Николь этот удар многократно усилен.
Потому что совершенно другое дело — когда думаешь, что вместе с собственным падением уронил ещё и семейное знамя. Для Николь, выросшей не среди кукол и игры в чаепитие, а в культе долга и героизма, где истории со службы заменяли сказки на ночь, пережитое должно ощущаться… иначе? Острее? Или общая для каждого из них боль просто находит для себя ещё один фокус, на который смещается? И Мартин не хочет знать, какого это — разочаровать легенду. Пусть даже мёртвую.
И суровое, словно высеченное из гранита лицо Джастуса, бывшего когда-то его начальником, само всплывает в памяти. Он многому его научил — его и Стоуна, — стал примером, задал высокую планку, до которой они тянулись долгие годы. Но они впитывали эту науку с потом и кровью, будучи уже взрослыми. А Николь… Николь она отчасти заменяла молоко и детские игры.
— Стадион сейчас— это груда камней, пепла и неотвеченных вопросов, с которыми мы пытаемся работать. А Стоун… Кхм, мистер Урхарт,  — Мартин сам себя исправляет и делает паузу, собираясь с мыслями.
И думает, что слышит в этом вопросе что-то близкое к детскому страху перед грозным отцом. Близкое, но… Страх не просто перед начальником, а перед судьёй, и это задевает что-то живое внутри.
Потому что Мартин знает: каменное и ледяное спокойствие на лице начальника их отдела растрескалось, пусть и на несколько секунд, обнажая не ярость, а что-то куда более страшное — беспомощность. Чтобы потом снова намертво замёрзнуть. Ярость, конечно, тоже была, но направленная вовне и на тех, кто всё это устроил. А на своих — на Николь и на Малкольма — зла не было. Только хорошая, знакомая Мартину до боли ответственность.
— Он… Скорее измотан. Как и все мы. И его ярость обращена на поиск тех, кто виновен в произошедшем. И на самого себя — за то, что не предусмотрел и не смог многих спасти. Потому что даже когда точно знаешь, что всех спасти невозможно, требуешь от себя, чтобы жертв и пострадавших было как можно меньше.
Отвлекаясь от этих мыслей, Уоррингтон тянется к кувшину на тумбе и наливает в стакан воды, протягивает его Николь.
— Анабель ещё передавала, что ждёт в гости. Говорит, что это её новая миссия — откормить всех наших, кто побывал в этих стенах или ночует на работе. И Кассиус, — имя внука срывается с особой, смягчённой интонацией, — помогает ей месить тесто, но гораздо лучше у него получается засыпать всё вокруг мукой.
Он позволяет уголку рта чуть дрогнуть. Этот бытовой, живой образ становится его сознательной прививкой нормальности против яда самобичевания. Смотри, жизнь — она тут, рядом. Глупая, хрупкая и простая, испачканная в муке. И в ней тоже есть место для тебя.
Помолчав немного, Мартин пытается подобрать слова для своего тяжелого, выстраданного понимания.
— Но ты не торопи события и спокойно выздоравливай. А то без твоей тараторщины в отделе как-то… слишком тихо. Твоя задача сейчас — не доказывать, что ты стоишь в одном ряду с призраками. Позволь себе побыть сломленной, чтобы потом срастись. Встречая взгляд ведьмы, Мартин старается ободрительно улыбнуться и знает, чувствует, что получается у него это плохо. — У тебя ещё будет время передумать обо всём. И про страх, и про цену, и про… всё остальное. Но я скажу тебе одну вещь, как человек, который тоже когда-то мерил себя чужой, гигантской меркой.
Слегка наклонившись вперед, Уоррингтон понижает голос до низкого, доверительного тона.
— Легенды… Они создаются из побед. Но выковываются — из вот таких вот падений. Из моментов, когда ты лежишь на больничной койке и думаешь, что всё кончено. И твой дядя, и твой отец прошли через это и не один раз, просто не рассказывали. Так что не думай, что подвела их память. Скорее — повторила их путь, реальный, а не приукрашенный. Со сломанными костями и осознанием, что мир и противник сильнее. Мартин устало вздыхает. — Ваше семейное сходство должно быть не в том, чтобы не ошибаться. А в том, чтобы, ошибившись и заплатив по полной, всё равно встать. Как это делали не раз они.