Я в порядке.
Эти слова, отточенные за долгие годы, как лезвие, застряли у неё в горле осколками стекла. Они висели в воздухе палаты, бесполезные и лживые, отскакивали от белых стен и возвращались, чтобы вонзиться в самое нутро.
Письмо из Мунго пришло с утренней совой, когда она помогала матери перебрать домашний фарфор. Бумага была официальной, холодной, но слова на ней прожигали дыры в реальности. «Господин Элфинстоун Урхарт… Тяжёлое состояние… Нападение… Просим Вас…»
Изабель тихо вскрикнула, уронив чашку, и осколки брызнули во все стороны по полу. Роберт замер с газетой в руках на диване. Минерва не помнила, что говорила. Помнила только леденящий холод, разлившийся от макушки до кончиков пальцев, и слепую, животную потребность двигаться. Потому что если бы она позволила себе остановиться в этом мгновении, то разворачивающаяся внутри пустота — маленькая черная дыра — поглотила бы её. Она схватилась за камин, опасаясь упасть, — единственную твёрдую точку в поплывшем мире — и ощутила под пальцами шершавую фактуру кирпича. Это было реально. А значит, реально и то, что написано на пергаменте.
Аппарация прошла в мути, она едва удержалась на ногах, когда появилась на тротуаре перед входом в больницу. И шаги по стерильным коридорам отдавались в висках пульсирующей болью. Не может быть. Не с ним. Не после всего.
И потом — палата. Слова целителей. И он.
Элфинстоун лежал неестественно прямой и бледный, как мраморное изваяние на саркофаге. Не её Урхарт — не тот, что мог одним взглядом заставить трепетать целый отдел, не тот, чьи тёплые, твёрдые руки сжимали её пальцы в больничной полутьме всего полгода назад. Это была разбитая кукла, опутанная чарами, накачанная зельями, с лицом, искажённым глубокими тенями. И плотно забинтованная грудь едва заметно вздымалась — хрипло, прерывисто, с усилием.
Целитель что-то говорил о пробитом лёгком, о переломах, об инфекции, о том, что он «чудом жив». Слова долетали до Минервы обрывками, как сквозь толщу воды. Она кивала, не слыша. Её взгляд прилип к его руке — той самой, что держала её, — теперь лежащей неподвижно на одеяле, с каким-то упорством цепляясь за мелкие ссадины на ней. Он боролся. До последнего.
Голос Мартина — это было в тот же день или на следующий? — прозвучал где-то рядом, полный тревоги и усталости: «Минерва, тебе нужно отдохнуть. Он не придёт в себя сегодня. Может, даже не завтра…» Она не ответила. Просто покачала головой, не отрывая глаз от груди, которая продолжала свой мучительный, хрупкий подъём и спад. Дыши. Просто дыши.
Кто-то принёс стул. Она села. Не помнила, когда встала. Время сплющилось в липкую, бесформенную массу. Оно измерялось только ритмом его дыхания и тиканьем часов на стене. Каждый вдох — крошечная победа. Каждая пауза между ними — пропасть, в которую проваливалось всё её существо.
Мысли кружились, натыкаясь на острые края недавних воспоминаний.
Май. Зелёная вспышка на ярмарке. Он живой, стоит рядом, и мир снова обретает цвет.
Июнь. Ледяное лицо Волдеморта и ввинчивающийся в сознание крик.
Август. Пожар и инферналы на стадионе. Крик, дым, обломки. И тихий, методичный ужас: мир действительно рушится. И она оставила его в этом рушащемся мире, соглашаясь на что-то среднее между просьбой или приказом.
А теперь это. Финальный, сокрушительный удар.
Она пыталась призвать на помощь свой гнев — на глупого, самонадеянного мужчину, бросившего вызов оборотню в полнолуние. На Мартина, которого не было рядом, чтобы остановить его, отговорить от этой безумной затеи. Даже на себя — за то, что отстранялась, пряталась за стенами школы, за принципы, за старую боль, в то время как он, этот упрямый дурак, всё так же шёл на самый край. Но гнев был хлипким, бумажным щитом, который не придавал сил и не помогал спрятаться ни от эмоций, ни от мыслей.
На смену пришёл страх. Не тот острый, адреналиновый страх перед лицом непосредственной угрозы. А тихий, всепоглощающий ужас пустоты. Ужас «что, если».
Что, если этот вдох — последний?
Что, если он не откроет глаза?
Что, если…
Она сжала ручки кресла так, что пальцы онемели. Я не могу. Я не переживу этого. Мысль была эгоистичной, ребяческой, но от этого не менее истинной. За год она увидела слишком много концов. Слишком много «навсегда». И его «навсегда» казалось последним, тем, что сломает хребет её собственному миру.
Когда очередной целитель зашёл с проверкой и снова завёл речь о том, что ей «необходимо позаботиться о себе», в глазах Минервы вспыхнуло что-то дикое. Она встала, и её голос, обычно такой чёткий, прозвучал хрипло и непримиримо: «Я никуда не уйду». И было в её тоне что-то такое, что заставило волшебника отступить. Но и оставаться здесь, на виду, с этим открытым, искажённым страданием лицом, она тоже не могла. Это было невыносимо. Для неё же, в первую очередь.
Решение пришло само собой, как инстинктивное бегство в единственную доступную форму. Глубокий, почти болезненный вдох — и мир сжался, сместился, наполнился новыми запахами: антисептик, кровь, лекарственные травы, сладковатый запах человеческого пота и страха. Звуки стали громче, детальнее: дыхание, тиканье часов, далёкие шаги, разговоры где-то в стороне.
Серая полосатая кошка бесшумно спрыгнула со стула на пол, а затем, легким, пружинистым движением, забралась на край больничной кровати, устроившись в ногах мужчины. Она свернулась там плотным, тёплым комком, уткнувшись носом в собственный хвост. Но глаза по-прежнему неотрывно следили за грудью спящего человека.
Так было проще. В этом облике не надо быть Минервой МакГонагалл — деканом, профессором, железной леди. Можно просто быть. Быть рядом. Слушать неровное дыхание.
Она дремала урывками, чутким, тревожным сном животного. Каждое изменение в ритме его дыхания, каждый стон, каждый шорох за дверью заставлял её уши настораживаться, а сердце — бешено колотиться в маленькой грудной клетке. Ночью, когда в палате становилось тихо и страшно, она осторожно, крадучись, пробиралась по одеялу и устраивалась у его бока. Ложилась, прижавшись всем телом к неподвижной руке, и мурлыкала. Тихо-тихо, едва слышно. Глупый, бесполезный кошачий ритуал. Может, тепло дойдёт. Может, звук, этот низкочастотный, успокаивающий гул, прорвётся сквозь морок боли и тяжёлых снов.
Не уходи. Пожалуйста, не уходи.
Эта мысль, простая и безыскусная, стала мантрой, билась в такт его сердцу, которое она слышала теперь острее, чем когда-либо. Она видела, как за ним ухаживали, как меняли повязки, вливали зелья. Она слышала, как Мартин тихо разговаривал с врачами в коридоре, и улавливала обрывки: «стабильно тяжёлое», «риск осложнений», «время покажет».
Время. Оно текло, тягучее и безжалостное. Второй день. Третий. Она выходила из образа лишь для того, чтобы выпить воды в уборной и сойти с ума на несколько минут, глядя на своё бледное, измученное отражение в зеркале. А потом снова превращалась в кошку и возвращалась на свой пост. И через какое-то время на неё словно действительно перестали обращать внимание, привыкли к её молчаливому присутствию.
К вечеру очередного дня усталость, накопившаяся за дни беспокойного дозора, наконец одолела её. Дыхание Урхарта стало ровнее и глубже, и под него глаза кошки медленно закрылись. Она погрузилась в глубокий, бессонный до этого сон, всё так же свернувшись калачиком на одеяле в его ногах.
Она не услышала его первый, хриплый вздох пробуждения. Не почувствовала мгновенного напряжения мышц, смены ритма. Глубокий сон, наконец настигший её, оказался крепче реальности. Но когда его тело дёрнулось от приступа кашля, инстинкт сработал раньше сознания.
Кошка вздрогнула всем телом, глаза распахнулись, в них мелькнула паника. Но вскочить она не успела — увидела открытые глаза и… замерла. Зацепилась за взгляд, пусть спутанный, пусть полный боли, но живой. Смотрящий сперва в потолок, а потом медленно, с огромным усилием, начинающий обводить комнату.
Сердце в её маленькой груди заколотилось, как птица в клетке. И Минерва почувствовала такое острое и колоссальное облегчение, что от него было больно. Облегчение и что-то ещё… чему она не смогла так быстро подобрать названия.
Она встала, чуть покачнувшись, и выгнула дугой спину, обозначая своё присутствие.
И села, обнимая хвостом свои лапы.

Кошка замирает, не шелохнувшись, и только кончик хвоста один раз нервно дергается.
Едва слышный выдох Элфинстоуна, его слабая попытка улыбнуться — они ударяют ей прямо в грудь, остро и болезненно. Она видит его губы, сложившиеся в это слово. «Привет…» И что-то, что сжимает в тиски её маленькое кошачье сердце, на мгновение мучительно медленно разжимается, чтобы тут же сомкнуться вновь, образуя холодную, твёрдую клетку. Облегчение, затопившее её, внезапно находит дно и ударяется о него — о каменную плиту страха, который копился в ней все эти бесконечные дни.
Прости.
Всё хорошо.
Позади.
Каждое слово ощущается гвоздём, вбиваемым в её молчание. Хорошо? Хорошо?! Он лежит разбитый, едва дышит, говорит сквозь боль и думает, что всё хорошо? Что это позади? Это безумие! Или самообман.
Минерва не шевелится, когда мужчина едва ворочается. Только зрачки сужаются в тонкие щёлочки, впиваясь в его попытку приподняться. Она видит, как меняется его выражение лица от напряжения и страха, и внутри неё что-то мгновенно вскипает. Не страх уже — а нечто тёмное, шипящее, медленно поднимающееся изнутри.
Злость.
Бессильная и всепоглощающая злость.
Стоун спрашивает о времени, о деревне, о своих людях. Его мысли, едва вырвавшись из плена беспамятства, тут же рвутся обратно — в тот лес, в тот паб, в ту бойню. Не к ней. Ни слова о том, что произошло здесь, в этой палате. О том, что она была здесь все эти дни, превратившись в бессловесную тень самой себя, чтобы хоть как-то скрыться от окружающего ужаса.
И ни слова о том, что… она могла его потерять.
И злость, как натянутая струна, лопается.
Прижатые уши, вздыбленная шерсть. Кошка издает низкое, предупреждающее рычание — звук, совершенно не кошачий по своей глубине и хрипоте, полный накопленной ярости и отчаяния.
И в голубых глазах, пристально смотрящих на Урхарта, нет ничего от той мягкой, мурлыкающей тени, что грелась у его бока ночами. Там бушует буря. Там застыл укор, немой крик, вопрос, который она не может задать: «А что, если бы ты умер?»
Что бы тогда случилось с ней? С ними? Со всем этим безумным миром, за который он готов сложить голову, даже не оглянувшись?
Она понимает его тревогу за своих людей, но сейчас эта понимающая часть зажата в тиски более сильного, более простого чувства, растущего из понимания: он чуть не умер. И рычание обрывается коротким негодующим шипением.
И на этом Минерва отворачивает морду к двери, давая без слов понять, что эти попытки подняться и снова ринуться в бой — не просто глупость, а оскорбление. Оскорбление для неё, для всех этих дней ожидания, для страха, который всё ещё требует выхода, а находит только холодную кошачью обиду.
Пусть Мартин объяснит ему, сколько прошло дней. Пусть целители расскажут о его состоянии. Пусть его люди доложат о ситуации. Ей не до этого. Ей нужно справиться с этим комом в горле, с этой дикой смесью облегчения и ярости, прежде чем она снова позволит себе стать человеком. Иначе она его сама убьет.

Его слова, тихие и лишенные всякой защиты, обрушиваются на её молчание, пробивая брешь в ледяной броне. «Я не справлюсь один. Останься…?» — тихая мольба, на которую она не знает, что ответить.
Как не знала все последние двадцать лет.
Она так и сидит, отвернувшись к двери, но тонкие и чуткие уши ловят каждый вздох, каждый хриплый слог.
«Знаю, что не должен был ввязываться в это, а ещё — не должен был выжить» — и в этих словах всё та же безрассудная правда, за которую она так злится. И та же невыносимая уязвимость, которая разворачивает её злость вспять.
«Понимать, что умираешь, не так страшно. Страшно, что в одиночестве».
И тут что-то внутри переламывается. Каменная плита страха, о которую бьется облегчение, даёт трещину. Но не от ярости, а от простого, неопровержимого понимания — он боялся пустоты. Той самой пустоты, в которой она тонула последние дни.
Боялся там, в ту ночь. И… последние двадцать лет?
Кошка медленно поворачивает голову. И её глаза, теперь уже без бури, но с глубокой, бездонной усталостью, встречают его взгляд.
«Спасибо…»
Это всё слишком. Слишком просто. Слишком честно. И последняя фраза, вырвавшаяся у него, становится тем толчком, который сносит последние остатки её обороны.
Она зажмуривается.
Внутри поднимается волна — не гнева, не страха, а чего-то огромного, бесформенного и невыносимо болезненного. И воспоминания, одно за другим, мелькают в голове. Его первое предложение — сдержанное, хотя она улавливала легкую нервозность, и почти деловое. И последнее — почти с год назад, на рождественской ярмарке в Эдинбурге, когда он смотрел на неё так, словно она была единственным светом в темноте. И её ответы. Все эти годы — один и тот же ответ, выточенный из страха повторить судьбу матери, из убеждённости, что её призвание — школа, что она не может, не имеет права, что её сердце всё ещё принадлежит призраку из прошлого. Что нельзя построить счастье на фундаменте старой боли.
И каждый отказ отнимал время. И что такое время перед лицом этого? Четыре дня. Всего четыре дня стояния на краю пропасти показали ей, что такое настоящая пустота. Не та, которую она носила в себе все эти годы и примирилась с ней, научилась жить и сосуществовать, как с тихим спутником. А та, что угрожает поглотить всё, если его дыхание остановится.
И страх этой пустоты оказался в тысячу раз сильнее любого другого страха.
Сильнее страха повторить ошибку. Сильнее страха оказаться недостаточно хорошей и подходящей. Сильнее страха, что она не сможет дать ему то, что он заслуживает. Сильнее страха, что он увидит и поймет, насколько она на самом деле сломана и сломлена. Сильнее страха, что её проклятое сердце так никогда и не забудет старую боль. Сильнее страха потерять себя. Потому что он и был частью её самой. Частью, без которой она стала бы той самой тенью, которую так боится увидеть в зеркале.
Неуловимое движение, сопротивление воздуха, смазанные и смешанные очертания из силуэта и цвета. И вот на месте кошки сидит уже женщина — бледная как полотно, с растрёпанными волосами, в помятом за столько дней простом домашнем платье. И она знает, что выглядит не просто уставшей. Она выглядела разбитой. Но это уже не имеет никакого значения.
Минерва сжимает руки в кулаки на коленях, пытаясь поймать собственное дыхание, которое вдруг становится таким громким в тишине палаты. Неровное, словно она только что вынырнула с большой глубины. И слёзы, которых не было все эти дни, подступают комом к горлу, жгучие и неумолимые.
Она смотрит на его лицо, измождённое болью, на его глаза, которые смотрят на неё с надеждой, такой хрупкой, что её сердце сжимается. И все её доводы, все страхи, все принципы рассыпаются в прах перед простым фактом: она не смогла бы жить в мире, где его нет.
— Ты чуть не умер, — шепчет Минерва, и голос её дрожит, а на глаза наворачиваются слёзы, и она не пытается их сдержать. — И я не могу… Я не хочу больше бояться.
Она делает медленный выдох, и он получается долгим, дрожащим, словно Минерва сбрасывает с себя невидимую, невероятно тяжёлую ношу.
— Да.
Одно слово. Простое, короткое, выстраданное.
— Да, Элфинстоун. Моё «да». Если… Если ты всё ещё хочешь его услышать. И если я не опоздала на целую жизнь.

Хрупкое и невероятное «да» повисает в воздухе палаты, и на мгновение Минерве кажется, что вот сейчас, в это же мгновение, она передумает. Что та чаша весов, что собрала на себе множество страхов, всё же вновь качнется и перевесит, но… нет. И с замершим сердцем она наблюдает за его реакцией: тихим покачиванием головой, неуверенной, робкой улыбкой, растерянностью во взгляде.
«Ты не опоздала ни на миг…»
Не опоздала. После двадцати лет. После десятков отказов. После… всего. И удушающий страх отступает, позволяет сделать глубже вдох, утереть ладонью со щеки слезы. Позволяет пробиться на поверхность другим чувствам: снова волне облегчения, щепотке стыда за годы упрямства, робкой радости и всё той же, всё ещё живой, щемящей боли за его состояние.
А потом Минерва слышит тихий кашель и вздрагивает, инстинктивно подавшись вперед, готова уже вскочить, позвать целителя, сделать что угодно. Но Стоун просто возится, и его тихое ворчание, такое привычное, такое его, звучит успокаивающе после стольких дней тишины.
Она уже наклоняется, чтобы оказаться ближе, осторожно обнять, прижаться щекой к его плечу, чувствовать дыхание и тепло. Всё её существо тянется вперед, но разум, вечный надоедливый страж, тут же выставляет преграду. Больничная койка узкая, а под тугими повязками помимо недавно срощенных костей есть едва затянувшаяся рана.
То, что оставили после себя когти оборотня, стойко игнорировало и сводило на нет все старания целителей и их заклинания, мази, зелья, отказываясь заживать. Одно неловкое, неосторожное движение, и на свежих бинтах снова выступит кровь. А целители, уже привыкшие к её молчаливому кошачьему присутствию, набросятся на них обоих с упреками и будут правы.
— Рана… — выдыхает Минерва устало и не находит в себе сил для слов и нормального объяснения, только качает головой. — Если она снова откроется…
Между желанием и возможностью образуется тонкая, но непреодолимая трещина. И от этой невозможности, от этого щемящего почти слезы снова скатываются по щекам. Как от напоминания, что ничего ещё, в действительности, не закончилось.
И тогда решение приходит само — инстинктивное, простое, единственно возможное.
С глубоким, сбивающимся вдохом Минерва закрывает глаза. Её фигура сжимается, уплотняется, одежда растворяется в серой шерсти. И через мгновение на больничном одеяле снова сидит кошка.
Поднявшись, она легко ступает по краю кровати, пока не добирается до самого безопасного места — между его боком и чуть согнутой в локте рукой, лежащей поверх одеяла. Там тепло. Там можно улавливать эхо от биения его сердца. Минерва ложится, устраивается, подбирает под себя лапки и осторожно, чуть боязливо, прижимается всем боком к его ребрам. Потом опускает голову на его руку и щурится на тусклый больничный свет. И через какое-то время закрывает глаза, наконец позволив себе расслабиться, раствориться в этом тепле и в звуке его дыхания, которое больше не кажется страшным предвестником конца.