Часть 1

Золотистые лучи утреннего солнца пробиваются сквозь тяжелые шелковые занавеси в спальне, и Эстер просыпается. Как всегда, на несколько минут раньше, чем позвонил бы эльфийский колокольчик на прикроватном столике. Сон её был беспокойным, как и в любую другую ночь за прошедшие полтора месяца замужества. Приподнявшись на локте, волшебница посмотрела на пустую и холодную сторону кровати.
Элфинстоун уже давно встал. Он покидал супружескую спальню до рассвета, как делал каждое утро с их первой брачной ночи — церемонной, тихой и лишенной какой-либо подлинной близости. Просто обязанность. Просто долг.
Медленно сев, Эстер кутается в шелковый пеньюар, пальцы ловко завязывают вокруг тонкой талии пояс, а потом она задерживает ладони на своем животе.
Их брачный договор был заключен давно, когда ей было восемь, а ему — двенадцать. Они виделись горстку раз на светских раутах — он, высокий и молчаливый юноша со взглядом из морского льда; она, прятавшаяся за юбкой матери робкая девочка. Пересекались, конечно, и в школе: то в Большом зале, то в стенах библиотеки, но разделенные факультетами и курсами не соприкасались с жизнями друг друга.
Эльф по имени Липпи появляется в комнате с тихим хлопком и тут же низко кланяется, едва не чиркая длинным носом по мягкому ковру.
— Доброе утро, Госпожа. Что желаете к завтраку? Подать чай и тосты или изволите что-то другое? — И, не дожидаясь её ответа, щелкнул пальцами, от чего за ширму по воздуху скользнуло расположившееся на вешалке платье нежного кремового цвета. — Молодой Господин просил передать, что вернется к ужину.
Не сдержав улыбки, Эстер кивает, прежде чем скользнуть за ширму. Она, конечно, знает, в каком графике работает её супруг, но реальность часто вносит свои коррективы. Но если Элфинстоун обозначает, что будет к ужину, значит так действительно может случиться. И она будет его ждать.
Утро проходит в тихой рутине. После завтрака вместе с миссис Урхарт Эстер проверяет запасы в кладовых, просматривает меню на обед и ужин, утверждает список покупок. Пальцы чуть дрожат, когда она подписывает вексели для владельцев лавок — ответственность кажется неподъемной.
До обеда она проводит время за вышивкой, спрятавшись в одной из небольших гостиных большого особняка. Дом Урхартов, старинный и мрачный, словно смотрит на неё с постоянным укором, в котором читается: «Слишком мягкая», «Слишком тихая». Сможет ли она однажды почувствовать это место так, как ощущается дом?
После полудня, когда набравшее силу солнце пошло на спад, Эстер отправляется в сад, ставший её убежищем. Единственным местом, где она чувствует себя свободно, спокойно и так, словно находится на своем месте. При помощи и поддержке эльфа и приходящего на территорию поместья садовника она неделями обустраивала теплицу.
И своими руками высаживала серебристые побеги шалфея, тугие ростки бадьяна, тонкие веточки асфоделя. Мысль о том, что эти травы могут однажды помочь кому-то в больнице Святого Мунго, согревала её изнутри. И это было что-то, что принадлежит только ей. Не просто выполнение долга, но что-то, рожденное из её собственного сердца.
К вечеру, после ванны и смены платья на вечернее и темно-синее, Эстер спускается на первый этаж.
Родители её супруга предпочитали держаться на расстоянии, ужиная всегда отдельно и в другом крыле особняка, оставляя молодым пространство для личной жизни.
Поэтому длинный дубовый стол, способный уместить за собой десять человек, был накрыт только на двух. И приборы расположили на разных его концах.
Проверив, что к ужину всё готово, Эстер проходит в гостиную и садится в кресло, выпрямив спину. Мать всегда учила, что «позвоночник — это стержень леди, дочь моя. Никогда не сутулься, особенно перед мужем». Ожидание она скрашивает за чтением стихов, но мысли едва цепляются за плавные строки и рифмы.
И ровно в восемь он появляется в дверях.
Высокий и прямой, словно статуя, вытесанная из северного мрамора. Правильные черты и холодные серо-голубые глаза, в которых Эстер ещё ни разу не видела тепла. Да и разговоры их чаще сводились к необходимым формальностям. И каждое слово отдаётся долгим эхом в тишине просторных комнат.
Закрыв книгу и оставив её на столике, Эстер поднимается. Взгляд супруга скользит по ней, но слишком быстро, чтобы зацепиться за что-то, а она присаживается в легком книксене.
— Добрый вечер, Элфинстоун, — ей кажется, что собственный голос звучит слишком слабо и тихо, и она нервно сглатывает. — Ужин уже готов.

Вот и всё, вот и весь разговор. Всего лишь холодное: «Эстер, добрый вечер», и во взгляде тепла и заинтересованности не больше, чем если бы она была частью интерьера — ещё одной изящной, но бездушной вещью в этой гостиной.
Сердце Эстер сжимается, словно крошечный, холодный комочек, но её лицо остаётся спокойным, почти фарфоровым. Губы изгибаются в привычную, отработанную улыбку — мягкую и безупречно вежливую. Она не позволяет себе опустить голову, хотя каждое мгновение под этим отстранённым взглядом ощущается настоящим испытанием. И внутри всё рвётся прочь, хочется стать невидимой, раствориться в узорах обоев или в тенях, но долг вынуждает её замереть на месте, даже не дрогнув. С усилием она прячет все свои эмоции под гладкой маской, скрывает всякий намёк на щемящее разочарование. И её ладонь, когда она кладёт её на сгиб предложенной руки, оказывается лёгкой и невесомой. Касание её выходит холодным и отстранённым, чистой формальностью. Такой же, как и предложенный ей локоть.
Каждый раз она надеется на искру, на случайное тепло, но снова встречает лишь холодное безразличие.
Сидя на противоположном конце стола, Эстер едва поднимает взгляд от своей тарелки. Взгляд её скользит по краю фаянса, по серебряной вилке — куда угодно, лишь бы не замечать, как нависает над всем этим гнетущая фигура супруга. Аппетита нет вовсе, что-то комом подкатывает к горлу, но она механически, почти силой, старается протолкнуть в себя хоть кусочек. Еда кажется безвкусной, словно пеплом присыпанной, но это ещё один долг — поддерживать силы, быть здоровой, быть готовой.
Тишина, наполнившая комнату до краёв, кажется осязаемой, тяжёлой. Её нарушает только лёгкий, звенящий звук серебряных приборов, от которого по коже бегут мурашки. Каждый звон отдаётся в её ушах оглушительно громко, подчёркивая немоту, что лежит между ними. И кажется, что даже портреты, висящие на стенах, наблюдают за ними с ощутимым, почти физическим неодобрением.
Эстер чувствует, как её сердце колотится где-то высоко, под самым горлом, бешено и беспомощно, как птица в западне. Ей кажется, его стук прекрасно слышен в этой вязкой тишине, что он выдает её тревогу, её слабость. Пальцы становятся ледяными, а ладони — влажными и липкими. Она осторожно, словно совершая преступление, вытирает их о тяжёлую льняную салфетку, молясь, чтобы он не заметил этого мелкого, предательского движения.
Мысль в голове проносится острая и ясная, как лезвие: сегодня.
Она должна попробовать сделать это сегодня. Не просто промолчать, проглотив очередную порцию безмолвного унижения, а проявить участие. Спросить. Это же так просто и должно быть так естественно! Но ощущается совершенно невозможным и неподъемным для неё. Но это же тоже входит в обязанности жены, не так ли? Быть не только тенью, но и… хоть каким-то присутствием.
Горло сжимает, словно перехваченное невидимой рукой. Сделав глоток вина, чтобы смочить внезапно пересохшие губы и сдавленное горло, Эстер собирает в кулак всё своё мужество, которого ощущается так мало. Поднимает взгляд и смотрит на фигуру, замершую от неё на противоположной стороне стола. Всего несколько метров — такая мелочь в огромном доме. И такое бесконечное, непреодолимое расстояние, словно между ними лежит пропасть.
— Как… — Её голос звучит так тихо и хрупко, что она сама едва различает первое слово, сорвавшееся с губ. Оно повисает в тяжёлом воздухе столовой, жалкое и потерянное, словно мошка, намертво застывшая в янтаре. Стыд от этой слабости тут же обжигает щёки. Эстер сглатывает, чувствуя, как подкатывает тошнота от страха, но снова находит в себе силы — вытягивает их из самой глубины, где теплился ещё крохотный огонёк её воли. — Как прошел ваш день?
И ей требуется ещё больше сил, нечеловеческое мужество, чтобы не дрогнуть, не опустить взгляд, когда её собственные глаза встречаются с ледяной пустошью напротив. Она удерживает этот взгляд, чувствуя, как каждый мускул её лица напрягается, а улыбка становится бутафорской, почти болезненной гримасой. Но она держится, зная, что даже эта крошечная попытка — уже шаг. Вот только шаг в бездну или из неё — она ещё не знает.

Одно слово.
Всего одно скупое, сухое слово, обрушившееся на неё, как гранитная плита, вмиг хоронит под собой хрупкую надежду.
— Суетно.
Звук его голоса оказывается таким же холодным и отшлифованным, как мраморный пол под её ногами. Не рассказ. Не делящийся усталостью вздох. Не даже формальная отписка, в которой будет чуть больше информации. Просто констатация, ставящая жирную, бескомпромиссную точку. В этом слове не было места ей, её участию, её попытке стать хоть немного ближе. Оно очертило вокруг него неприступную границу, на которой стояла табличка: «Посторонним, даже супруге, — или особенно супруге? — вход воспрещен».
Внутри у Эстер что-то обрывается и беззвучно разбивается. Она чувствует, как тепло, собравшееся в её груди за этот долгий день ожидания и подготовки, мгновенно остывает, превращаясь в комок ледяной, колючей стылости. Щёки горят уже не от стыда, а от чего-то жгучего, близкого к унижению. Дурочка! Наивной девочкой, которая вообразила, что церемониальный поклон в начале танца может превратиться в настоящий вальс. Её рука, всё ещё лежащая на салфетке, вздрагивает.
И Эстер почти сдается. Почти отводит глаза, чтобы утонуть в безопасном созерцании узора на тарелке. Её горло сводит спазма, и она готова проглотить это молчание, как глотала всё остальное — вежливые безразличие, пустые взгляды, одиночество в брачной постели после мучительных минут близости.
Но затем он говорит снова. И вопрос звучит отстранённо, как отголосок из другого конца туннеля — обычная вежливость, пустая формальность. Но в последних словах, в этой лёгкой, едва уловимой ехидне по отношению к его матери, скользит какая-то искра. Не тепло, нет. Скорее, лёгкая трещина в его совершенной ледяной маске. Микроскопическая. Но для Эстер, научившейся видеть мир в полутонах, этого оказывается достаточно.
Вопрос повисает в воздухе, и она хватается за него, как утопающий за соломинку.
Сделав маленький, почти незаметный вдох, Эстер чувствует, как лёгкие наполняются холодным воздухом столовой. Внутри всё ещё протяжно ноет, но теперь к горькому разочарованию примешивается новая, острая эмоция — крошечное, упрямое чувство собственного достоинства.
— Да, — её голос звучит чуть громче, чуть увереннее, чем прежде. Он всё ещё тихий, но уже не похож на сорвавшийся шёпот. — Дела… действительно находились. — Она позволяет себе на секунду опустить взгляд на свои пальцы, сплетённые на коленях, собираясь с мыслями. Говорить о теплице немного страшно — это была её территория, её маленький собственный мир. И открыто говорить о ней равноценно тому же, что показать самое уязвимое место.
Но она поднимает глаза и снова встречает его безжизненный, оценивающий взгляд.
— Я… наконец завершила обустройство теплицы в дальнем конце сада, — начинает она, и с каждым словом голос её немного крепчает, окрашиваясь сдержанной, но искренней теплотой. — Сегодня мы с Твигом высадили первые растения: шалфей, бадьян и асфодель. Почва здесь хорошая, и… — она на миг запинается, боясь, что это прозвучит глупо, но затем выдыхает: — Я договорилась с заведующим аптечным складом из госпиталя Святого Мунго. Когда будет первый урожай, часть трав мы сможем передавать туда. Для целебных зелий.
Произнеся это, Эстер замолкает, чувствуя, как сердце замирает в ожидании. Это не просто одно единственное слово или скупой отчет о делах в поместье, а кусочек её души — тихая надежда быть полезной не только рождением наследника, а чем-то большим. И Элфинстоун может всё это растоптать и уничтожить одним равнодушным кивком или, что хуже, насмешливым замечанием. И она ждёт любого вердикта и исхода, затаив дыхание, готовая в любую секунду сжаться обратно в свой незаметный, безопасный кокон. Но в то же время в её взгляде, всё ещё державшем его, теплится крошечный, вопросительный огонёк — первый проблеск чего-то, кроме страха и безмолвной покорности.

Один кивок.
Два кивка.
И ещё ряд сухих, отшлифованных слов, которые звучат не как одобрение, а как приговор с отсрочкой исполнения. «Главное, чтобы это была реальная помощь. Весомая».
Слова эти падают на её надежду, словно камни, придавливают её к земле, но ещё не уничтожают окончательно. В них нет насмешки, которой она так боялась, но не нашлось и тепла или искреннего одобрения. Только холодная оценка. Элфинстоун смотрит на сад, на её теплицу и попытку что-то значить сквозь призму полезности, как на счётную книгу. «Весомая». Словно её старания, её трепетные саженцы — её саму — нужно было немедленно взвесить на бездушных весах общественной значимости.
Внутри у Эстер что-то болезненно сжимается. Её маленькая победа — выговорить, поделиться — вдруг оборачивается новой формой испытания. Теперь её хобби и тихое убежище должны будут доказать свою состоятельность. Перед ним. Перед миром. Перед неумолимым родом Урхартов.
Она видит, как супруг делает вина, замечает, как в его взгляде мелькает тень раздражения. И этот мимолётный признак усталости, человеческой слабости в нём становится для неё маленьким откровением. Он тоже устает. Не просто выполняет долг, а несет его. И эта мысль пронзает Эстер, странным образом смягчив укол от холодных слов Элфинстоуна.
Всё же он тоже человек, а не ледяная статуя.
Молчание снова натягивается между ними, но теперь ощущается иным. Не пустым, а тяжёлым — и Эстер чувствует, как его усталость, словно туман, проникает в её собственную душу.
И вот тогда, вместо того чтобы съёжиться, испугавшись новой, непосильной ответственности («весомая помощь»!), она делает неожиданную для себя вещь. Вновь поднимая взгляд, молодая госпожа тихо, но очень чётко произносит:
— Я понимаю. Я постараюсь.
Не «я сделаю». Не пустая бравада. А простое, смиренное, но твёрдое обещание. Себе в первую очередь. Она постарается. Растить. Ухаживать. Учиться. Делать своё маленькое дело так хорошо, как только может. Чтобы однажды, глядя на её скромный вклад, он, возможно, не просто кивнул, а... признал его.
А затем, теперь уже почти шёпотом, добавляет:
— Ужин... Он уже почти остыл. Может, стоит дать сигнал Липпи? Чтобы подогрел? Вы... выглядите уставшим.
Стоит это произнести, и Эстер тут же внутренне содрогается от собственной смелости. И опускает смущённый и растерянный взгляд в собственную тарелку, чувствуя, как сердце быстро колотится о рёбра.

После ужина они переходят в гостиную — просторную, торжественную комнату, где холодный блеск фамильного серебра на полках и лица предков в золочёных рамах служат лишь фоном для их раздельного существования.
Элфинстоун занимает своё привычное кресло у камина — высокое, строгое, обтянутое тёмной кожей, похожее на трон. Пламя играет на острых скулах, но, кажется, не способно его согреть. Он погружается в чтение толстого фолианта, и Эстер никогда не решится спросить его, насколько ему интересна эта книга. Всё в нем, даже в такой момент, выглядит неприступным.
Она устраивается напротив, на краешке дивана, подобрав ноги под широкие складки платья. В руках у неё вышивка — пяльцы с неоконченным узором из акантов. Игла в её пальцах сегодня двигается медленно, почти беспомощно. Взгляд то и дело соскальзывает с тонкой канвы на его склонённый профиль. Каждый стежок становится молчаливым вопросом, на который нет ответа, каждый тихий щелчок иглы о напёрсток отмеряет секунды тягостной, осязаемой пустоты.
Тишина в комнате ощущается не мирной, а густой и тяжёлой, как невысказанные слова. Она наполняет пространство между ними, пролегает настоящей пропастью, через которую не перекинуть мост из вежливых фраз о погоде. Даже треск поленьев в камине звучит одиноко и резко, словно нарушая некий священный, но безрадостный покой. Эстер ловит себя на мысли, что замерла в ожидании — но чего? Звука перелистываемой страницы? Его голоса? Любого признака того, что он помнит о её присутствии в этой комнате и в этой жизни?
Но страницы переворачиваются с ровным, деловым шорохом, а он всё не поднимает глаз. Эстер смотрит на свою вышивку: аккуратные, безжизненные петли. Такой же и её брак — безупречный, техничный узор, вышитый чужими руками, где нет места ни случайной яркой нити, ни ошибке, которая сделает его живым и своим.

Позже, когда часы пробивают время, предписанное этикетом для отхода ко сну, они молча поднимаются по широкой лестнице в свои покои. Шаги Эстер по ковру оказываются беззвучны, шаги Элфинстоуна — мерными и твёрдыми, отдаваясь в тишине коридора, как отсчёт последних секунд перед неминуемым.
Супружеская спальня ощущается особенно холодной. Лунный свет, пробиваясь сквозь щель в портьерах, ложится холодной полосой на паркет, разделяя пространство надвое.
Эстер привычным, отрепетированным движением скользит за ширму в дальнем углу. Здесь, в этом маленьком укрытии, с неё спадает тяжесть дневной маски, обнажая лишь хрупкость и дрожь. Пальцы, развязывающие шнуровку платья, плохо слушаются, будто деревянные. Ткань с шелестом падает к её ногам, и она на мгновение застывает в тонкой сорочке из почти невесомого шёлка, купленной для неё кем-то другим — матерью, эльфом, самим брачным контрактом. Материя кажется прохладной и чужой.
Когда она выходит, мягкие пряди её волос, освобождённые от дневной причёски, рассыпаются по плечам. Она чувствует на себе его взгляд — не жадный и не страстный… никакой. И это хуже, чем пренебрежение. Это формальность, перешедшая в самую сокровенную сферу.
И всё внутри Эстер сжимается в ледяной, болезненный комок ожидания.
Она гасит свечу на тумбочке жестом — им не нужен свет для этого действа. Темнота, по крайней мере, скрывает стыд. И скрывает стеклянную пустоту в её собственных глазах, которую она боится увидеть отражённой в глазах напротив.