Вторник тянулся, как самый густой сироп — медленно и липко.
Уроки с третьим и пятым курсами, короткая проверка седьмого в желании убедиться, что короткие зимние каникулы и Альбус не дали выпускникам расслабиться, растущая стопка сданных эссе на столе. Обычная рутина, но сегодня, как и вчера, каждое мгновение отдавалось в сознании странным диссонансом.
Она всё ещё была той же профессором МакГонагалл, что отчитывала пятикурсника-слизеринца за попытку превратить жабу соседа в кричащий ночной горшок (неудачную, к счастью). Что ставила «П» на небрежно выполненной работе и делала сноску: «Обратите внимание на второстепенную трансформацию материи, мистер Бристоу, а не только на изменение цвета». Она была твёрдой, справедливой и непоколебимой.
Но под этой мантией, под строгой блузкой и под кожей билось что-то новое. Не тревожное, не пугающее — просто… непривычное. Как лёгкое, едва уловимое головокружение от слишком резкого поворота. Она была обручена. Слово, огромное и тихое, будто висело в воздухе вокруг неё невидимой вывеской, а мысль с трудом укладывалась в голове. Обручена с человеком, которого знала большую часть своей жизни, которого чуть не потеряла и которому, наконец, сказала «да».
В обеденный перерыв в учительской, за чашкой чая, Флитвик что-то оживлённо рассказывал о новых мелодиях для хора. Минерва кивала, поджав губы, но мыслями была где-то далеко. Её пальцы сами то и дело тянулись к левой руке, к безымянному пальцу, где пока не было ничего. Но от одной мысли было… странно. Не страшно. Просто странно от осознания, что её жизнь, такая упорядоченная и предсказуемо одинокая, сделала резкий поворот.
После последнего урока она не отправилась привычно в учительскую, а, собрав требующее проверки домашнее задание, покинула школу. Дорога до Хогсмида прошла в раздумьях, но мысли были далеки от школьных проблем. В магической деревне ведьма заглянула в пекарню, где тёплый обволакивающий запах был напоен корицей и яблоками. Выбрав два небольших яблочных штруделя и пакетик имбирного печенья, Минерва перебросилась несколькими ничего не значащими фразами с румяной владелицей лавки. И, распрощавшись, подняла на улице взгляд к тёмному зимнему небу, прежде чем аппарировать.
Появилась она в укромном переулке недалеко от его дома, поправила волосы, снова ощутив тот же странный внутренний сдвиг. Минерва шла по знакомой улице, но сегодня каждый камень мостовой, каждый свет в окнах казался другим. И когда она зашла в нужный дом и поднялась на этаж, то на мгновение замерла перед дверью. Не чтобы собраться с духом — дух её был собран железной хваткой, а чтобы… Она и сама не знала, что именно. И поэтому лишь недовольно хмыкнула, пока доставала из сумочки отданный ей на днях комплект ключей.
Щёлкнул замок, Минерва тихо вошла. Прислушалась к тишине, ощутила знакомый запах — книг, полированного дерева, кофе и чего-то ещё, сугубо его. Опустив бумажный пакет со сдобой из пекарни на небольшой столик в прихожей, Минерва сняла мантию, повесила её на вешалку. И думала, что вот это — входить в мир Стоуна уже не как гостья, а как его часть — тоже очень странно.

Когда Стоун появляется в дверном проёме, Минерва невольно замирает. Её взгляд, острый и аналитический, мгновенно скользит по его фигуре, выискивая любые подвохи — залегшие тени под глазами, скованность в движениях, малейшие признаки того, что больничная слабость не отпускает. Но он выглядит просто… сонным. Мягким. А в его взгляде, лишь на мгновение затуманенном дрёмой, вспыхивает то самое тёплое, тихое сияние, которое за последнюю неделю стало для неё почти привычным, но от этого не перестало заставлять что-то глупо и по-детски ёкать где-то под рёбрами.
А вот чуть ворчливые интонации, тем не менее наполненные заботой, ей знакомы хорошо и очень давно. И именно они разгоняют остатки странного ощущения отключённости от реальности, которое преследовало её весь день. Минерва чувствует, как уголки губ непроизвольно дрогнули, обозначая улыбку.
— Ещё бы не устать, — отзывается она уклончиво, наконец-то пристраивая мантию на вешалку. Голос звучит чуть суше, чем ей хотелось бы, но без привычной стальной чёткости, будто она уже сбросила часть профессорской брони прямо здесь, в прихожей. — Проверка эссе второго курса по классификации трансфигурационных процессов по действию и сложности — тот ещё вид пытки.
Она позволяет себе искренний, глубокий, мученический вздох, поднося руку к переносице, словно отгоняя головную боль, вызванную не столько работами, сколько их бесконечным количеством. И едва успевает сделать хотя бы шаг вперёд, как он делает свой. И с какой-то новой, осторожной решимостью, заключает её в объятия. Просто. Крепко. Немного неловко — так, будто всё ещё изучает новые границы дозволенного. Его ладони касаются её спины, а дыхание виска. И это движение и тепло смывают остатки той ледяной странности, что сковала её с самого порога.
В первое мгновение Минерва замирает от неожиданности. Но потом, медленно, почти нерешительно, она поднимает руки и кладёт их ему на спину, а голову опускает на плечо. И просто позволяет этому моменту случиться, закрыв глаза и чувствуя, как что-то глубоко внутри, что годами было зажато в тисках страха и принципов, наконец сдвигается, занимая своё, давно подготовленное, выстраданное место.
И когда он отстраняется, с нарочитой суровостью возвращаясь к роли хозяина, неловкость растворяется окончательно, сменившись лёгкой, почти домашней иронией.
— «Вполне себе жив»? — вопросительно изгибая одну бровь, Минерва подхватывает оставленный пакет с выпечкой и следует за мужчиной на кухню. — Что ты за хозяин такой, раз твои домовики томятся без дела? Да и отдал бы их тогда в Хогвартс, — она ставит пакет на кухонный стол, — у них же иного смысла жизни нет, кроме как быть полезными. Так пусть пользу и приносят.
Она легко пожимает плечами, отступает в сторону и опускается на стул в углу за небольшим столиком, устраиваясь поудобнее и не желая лезть под руку, раз уж Стоун решил сегодня «творить».
— Умиротворяющий бальзам после сегодняшнего дня, — произносит она тихо, подпирая ладонью подбородок, и наблюдает за движениями мужчины с тихим, откровенным любопытством.
— А то в школе сегодня, — продолжает она, находя в его кулинарных поисках и мучениях странное успокоение, — кто-то из светлых умов устроил в туалете на втором этаже засаду из побегов ядовитой тентакулы. Молодых и, слава Мерлину, ещё не смертельных, но Филч… — МакГонагалл тяжело вздыхает и закатывает глаза к потолку, словно взывая к небесам, — Филч уже составил список из двадцати «подозреваемых», и половина — мои гриффиндорцы. По старой памяти о подвигах Поттера и его компании. И я решила, что проще сделать стратегическое отступление, пока Аргус не потребовал у меня разрешения на применение дыбы. Пусть Помона и Флитвик разбираются, потому что выходцы с их факультетов тоже попали под его прицел.
Отгибая бумажный край принесённого пакета, Минерва вытягивает из него одно имбирное печенье и надкусывает. Сейчас она говорит об этом происшествии с лёгкостью, которой не было ещё час назад. Но здесь, на этой небольшой кухне, наполненной запахом яблок из штруделя и неумелыми попытками Стоуна что-то приготовить, школьные проблемы перестают казаться локальными катаклизмами и превращаются просто… в работу. Досадную, смешную, живую. Ту, от которой можно отгородиться вот таким простым бегством.
Посмотрев на появляющиеся на столе и плите предметы кухонной утвари, Минерва не может сдержать лёгкой, чуть кривой улыбки.
— Так что, маэстро, — говорит она, делая ещё один маленький глоток печенья, — от твоих кулинарных способностей сегодня зависит, останусь ли я здесь наслаждаться плодами твоего труда, или предпочту вернуться и встретить лицом к лицу разъярённого Филча с тентакулой наперевес. Выбор, прямо скажу, пока что не самый простой.
Она откидывается на спинку стула, и её взгляд, уже без тени иронии, становится внимательным, заинтересованным. Чуть прищурившись, Минерва спрашивает, и в голосе её звучит та самая тихая, непривычная для неё интонация — не допрос и не формальность, но искренний интерес к его дню, к той части его жизни, которой она раньше так старательно не касалась:
— А ты? Чем днём занимался? Кроме как отлынивал от больничного и, я подозреваю, строчил служебные записки Уоррингтону.

В какой-то момент Минерва достаёт из складок платья волшебную палочку. Лёгкий, почти небрежный взмах под собой — и деревянный стул с тихим шорохом трансформируется в мягкое, глубокое кресло с высокими подлокотниками. Она с почти кошачьим удовлетворением проваливается в него, а потом, сбросив туфли, чтобы они упали с тихим стуком под стол, забирается в кресло с ногами. Её поза — вопиющая неформальность, возможная только в полном уединении или здесь, в этом маленьком убежище. И наблюдает она за разворачивающейся кухонной историей с чувством, балансирующим между искренним умилением и лёгкой, но присутствующей щепоткой опасения, что всё действительно может обернуться чем-то вроде подгоревшей сковороды или, что ещё хуже, пожара.
Картофель, чистящий сам себя с суетливой быстротой, яйца, закрученные в воздухе в идеальную орбиту перед падением на сковороду, бекон, к которому Стоун подходит с сосредоточенностью, достойной обезвреживания тёмного артефакта, — всё это оказывается до странности… умиротворяющим.
Она слушает его, по чуть-чуть отщипывая крошки от имбирного печенья, и её улыбка становится явственнее, теплее, когда он с комичным отчаянием закатывает глаза, признавая себя «отвратительным хозяином». Минерва не комментирует его прежнее решение оставить домовиков в поместье — было и было. Эта часть его воспитания, как старая броня, уже въелась в кожу. Но идея отправить старого Липпи и ещё кого-то в Хогвартс…
— Только попробуй приставить ко мне своего брюзгу, — предупреждает МакГонагалл, поднимая указательный палец, но в её голосе нет угрозы, лишь играющая на губах улыбка. — Я его за неделю превращу в самого услужливого и жизнерадостного домовика на свете и верну к тебе. Или вышвырну из замка за чрезмерную докучливость — прямиком к Хагриду на грядки.
Когда Элфинстоун с ехидцей заводит речь о её «невинных агнцах», Минерва лишь фыркает, отведя взгляд к потолку, не удостаивая его ответом — это поле словесного боя она заранее сдаёт. Вместо этого она наблюдает за его движениями и украдкой вдыхает изменяющиеся, становящиеся по-настоящему аппетитными запахи — хрустящего бекона, жареного картофеля, — и на лице её застывает тихая, почти что сонная улыбка.
И с этой же улыбкой она слушает его жалобы на Уоррингтона. История о том, как его «культурно, но куда подальше» послали восвояси, вызывает у неё тихий, сдержанный смешок — короткий звук, который вырывается почти непроизвольно.
— Мартин проиграл, — говорит она, поймав его, вероятно, удивлённый взгляд, и её глаза блестят озорно. — Мы с ним на спор заключили, через сколько дней ты рванёшь на работу. Мартин ставил на то, что твоего терпения хватит максимум на три. А то, что ты хотел «немного просмотреть отчёты»… Она качает головой, и улыбка становится шире. — Я тебе верю. Как верю в то, что Пивз вдруг стал ангелом во плоти.
Мартина, конечно, чисто по-человечески жаль. Гора работы и внезапно свалившийся на его плечи целый отдел — наверняка не то, что ему сейчас нужно… Хотя, кто знает? Может, как раз наоборот? Но то, что заместитель Стоуна действует, по сути, в её же интересах, для Минервы очевидно и понятно без слов. Хотя кому от этого будет лучше, если едва успевший оправиться после полученных ран Урхарт попробует вернуться к работе в прежнем, убийственном темпе? Умрёт и без помощи оборотней, от одной только бумажной волокиты. От этой мысли её улыбка на мгновение тускнеет, но она прогоняет мрачное наваждение прочь.
А потом он задаёт тот самый вопрос, от которого у неё внутри что-то глухо и тепло ёкает — не от страха, а от усталого, смиренного признания правды. Действительно, и откуда в ней силы справляться с целым факультетом, когда даже пара её бывших студентов способна вывести его из себя?
— Ну, у меня есть два младших брата, — начинает она, и в голосе её звучит лёгкая усмешка. — Один из которых — явное наказание за грехи прошлой жизни — Малкольм. Так что судьба готовила меня к этому испытанию с пелёнок. Только представь: за тобой по пятам бегает сорванец с вечно разбитыми коленками, требующий, чтобы ты «посмотрела на его фокус», который обычно заканчивается пожаром или сломанной вазой.
Она замолкает, и её взгляд на несколько секунд становится отстранённым, будто она видит не кухню, а давние картины из детства — шумный дом, братьев, мать с её тихой грустью, отца с его твёрдыми, но добрыми правилами.
— С ними не надо справляться, — произносит она наконец тихо и очень просто. — Не в том смысл. И их почти невозможно контролировать. Она делает паузу, подбирая слова к мыслям, которые обычно держит при себе. — Ты… направляешь. Иногда — силой, железной хваткой за шиворот. Чаще — намёком, взглядом, одной правильно поставленной фразой. Ставишь рамки, за которые нельзя выходить, и эти рамки должны быть непоколебимы, как закон трансфигурации Гампа. Но внутри них… ты позволяешь им быть теми, кто они есть. Шумными, дерзкими, безрассудными, иногда невыносимыми. Чаще всего — невыносимыми. Ты ловишь их, когда они летят в пропасть, и подставляешь плечо, когда они разбивают носы. Показываешь им последствия их поступков, даже если это больно. А потом… веришь. Просто веришь. Что они поймут. Что они выберут правильную дорогу и сторону. Что они вырастут. Не всегда в тех, кем ты хочешь их видеть, но… вырастут.
Минерва глубоко вздыхает, и в этом вздохе, в лёгком опускании её плеч, украдкой прячется вся тяжесть этой ответственности. Но это не бремя, которое тянет ко дну. Это скорее… привычная ноша, ставшая с годами её неотъемлемой частью. И она несёт её, потому что иначе уже просто не может. Потому что в этом — её долг и, как она только сейчас начинает понимать, её любовь.
— Наверное, ты бы предпочёл иметь дело с моими неуправляемыми первокурсниками, — говорит она, и в её тоне снова звучит лёгкая улыбка. — По крайней мере, их можно лишить баллов и отправить к Помоне пересаживать мандрагоры в качестве наказания. Процесс, между прочим, иногда не менее травматичный, чем встреча с оборотнем. Но вообще… — Минерва возвращает к Стоуну взгляд, и на её губах появляется слабая, тёплая улыбка, полная понимания, — думаю, что ты справляешься с теми, кто пытается прижиться под твоим крылом, ничуть не хуже. Просто у тебя… меньше терпения на глупости. И больше последствий за ошибки. А это, пожалуй, самая тяжёлая часть руководства. Гораздо тяжелее, чем просто быть строгим.