Дом встречает его тишиной.
Не той мирной, уютной тишиной, которая бывает в домах, где кто-то дышит и живёт. А другой — глухой и давящей. Она здесь повсюду — забилась в углы, осела на мебели, просочилась в щели между половицами. Альбус стоит на пороге и чувствует, как она обволакивает его, как тёплая, липкая вода, в которой тонут.
Альбус останавливается на пороге, не решаясь войти. В руке — саквояж, в котором почти нет вещей. Только смена белья, пара книг и три бутылки огневиски, купленные в Хогсмиде перед аппарацией.
Он не знает, зачем пришёл.
Знал, когда аппарировал на порог — или думал, что знал. Хотел разобрать старые вещи и воспоминания. Хотел найти в этом доме что-то, что поможет ему собрать себя заново. Но теперь, стоя в прихожей, слушая, как тишина давит на барабанные перепонки, Альбус понимает: он пришёл не за этим.
Он пришёл сдаться.
«Ты пришёл умирать,» — шепчет внутренний голос. Не голос даже — шёпот, похожий на скрип половиц под ногами.
«Нет,» — возражает Альбус, но в этом возражении нет ни силы, ни веры. — «Я пришёл…»
Он не знает, что ответить самому себе — ведь врать бесполезно. У него нет ответа — он его не знает. Не знает, зачем он вообще куда-то идёт последние недели. Зачем встаёт по утрам. Зачем открывает глаза, когда внутри — такая пустота, что, кажется, если заглянуть в себя, можно увидеть дно. И на этом дне — ничего.
Альбус переступает порог.
Дверь за спиной закрывается с глухим стуком, и этот звук — как крышка гроба. Мужчина усмехается собственной мысли — криво, невесело.
«Театрально,» — думает он. — «Даже в падении ты ищешь красивые метафоры, Альбус».
Но метафоры не помогают. Ничего не помогает.
Гостиная такая же, какой он её оставил. Или не он. Альбус не знает, бывал ли здесь Аберфорт за последнее время. И не помнит, когда сам был здесь в последний раз? Год назад? Два? Время сплющилось, превратилось в тонкую, рвущуюся плёнку между «до» и «после».
До — это когда Геллерт ещё был на свободе. Когда была война, и каждый день имел смысл. Когда он знал, что нужно сделать. Или думал, что знает.
После — это теперь. Это пустота. Это тишина. Это бесконечно задаваемый вопрос «Что дальше?», на который у него нет ответа.
Диван продавлен, всё вокруг пахнет пылью и старостью. Камин не топлен. На столе — забытая кружка, на дне которой засохло что-то, что когда-то было чаем. Альбус смотрит на эту кружку и думает о том, что когда-то здесь, за этим столом, они сидели вдвоём, обложившись книгами и свитками. И даже если они, поглощённые поисками и исследованиями, не разговаривали часами напролёт — Альбус чувствовал, что не один.
«А теперь ты один,» — шепчет голос. — «Ты всегда был один. Просто на те два года тебе показалось, что это не так».
Альбус садится на диван, окидывает взглядом гостиную, смотрит на свои руки. Они не дрожат, и это его раздражает. Почему они не дрожат? Почему тело не выдаёт того, что происходит внутри? Почему он может сидеть здесь, внешне спокойный, как статуя, когда внутри всё разрушено?
«Потому что ты сам давно этому научился,» — отвечает он себе. — «Не показывать правды...»
Он не доводит эту мысль до конца. Не может. Мысль обрывается, как нитка, и он хватается за бутылку, потому что это проще — заткнуть мысли огнём, который обжигает горло, но хотя бы на секунду дарит иллюзию тепла.
[indent]
[indent]
Альбус пьёт не залпом, но методично, медленно, глоток за глотком.
Первый час он ещё пытается думать о чём-то отвлечённом. О школе. О неотвратимо подступающем новом учебном годе. О том, что Диппет, наверное, уже заждался его подписи на каких-то бумагах. О мистере Прингле, который опять будет жаловаться на полтергейста. О том, что профессора — те, кто покидают школу на лето, — уже возвращаются обратно, пока он... Пока он что?
«Пока ты спиваешься в пустом доме?» — подсказывает голос. — «Пока ты делаешь вид, что всё в порядке? Пока ты врёшь себе, что «завтра» наступит?»
Сжимая бутылку крепче, Альбус чувствует, как стекло холодит пальцы. Мысли спотыкаются об одно и то же имя, возвращаются к одной и той же точке, как игла на заевшей пластинке.
Геллерт.
Он закрывает глаза, но почти каждый раз видит и слышит одно и то же.
«Ты не сможешь, Альбус».
Голос Геллерта в его мыслях звучит так же отчётливо, как тогда. Тихий. Спокойный. Почти ласковый.
— Я должен, — отвечает Альбус пустоте и собственным мыслям, и этот ответ такой же, как в тот день. Но тогда в нём была вера. Сейчас — только усталость.
«Ты не сможешь. Потому что я — это ты. Только без трусости, которая заставляет тебя отступать».
Альбус делает глоток — глубокий, почти судорожный. Огневиски обжигает, и на секунду — всего на секунду — становится легче. Потому что боль физическая заглушает ту, другую.
«А если он прав?» — шепчет что-то внутри. — «Если ты действительно трус? Трус, который отступал и прятался всю свою жизнь? Отступил от мечты, когда умерла мать. Отступил от Геллерта, когда…»
«Я не отступил,» — возражает он, но это возражение звучит жалко. — «Я…»
«Победил?» Голос в голове смеётся. — «Ты запер его в тюрьме до конца жизни. Да, ты сделал то, что должен был. Но разве от этого ты стал счастливее? Разве тебе стало легче?»
Альбус открывает глаза. В комнате темно — он не зажигал свет. И сгустившиеся сумерки превратили окна в мутные зеркала, в которых отражается лишь его собственное призрачное отражение.
Он смотрит на себя и не узнаёт.
Кто этот человек с седыми висками и пустыми глазами? Кто этот старик, которому только шестьдесят, но который чувствует себя на сто? Где тот Альбус, который мечтал о путешествиях? Который хотел изменить мир? Который верил, что магия — это не только сила, но и красота, и чудо, и...
«Он умер,» — отвечает голос. — «Он умер в тот день, когда ты поднял палочку на Геллерта. Или раньше, когда Ариана…»
«Не надо,» — просит Альбус, но голос не слушает.
«...Когда Ариана убила мать. Когда ты остался один с этим домом, с этой ношей и с этим долгом, который ты никогда не хотел нести. Когда ты похоронил свои мечты в этой чёртовой Годриковой Впадине и притворился, что всё в порядке».
Альбус делает ещё глоток.
И ещё.
И ещё.
[indent]
[indent]
Вторая бутылка открывается легче.
Пальцы уже не слушаются — но это неважно. Он пьёт из горла, не наливая в стакан. Потому что стакан — это лишнее движение. Лишняя секунда, в которую мысли могут вернуться.
Альбус смотрит на потолок, где танцуют тени от пары зажженных свечей. На стенах — старые обои, которые помнят его детство и юность. Помнят Ариану и Аберфорта. Помнят Кендру.
«А теперь их нет,» — думает он. — «Ариана мертва. Мать мертва. Отец умер в Азкабане. Аберфорт... Аберфорт жив, но он ненавидит меня. И он прав».
Потому что Альбус всегда хотел сбежать из этого дома. Потому что в глубине души — в той самой глубине, куда он боится заглядывать, — он не хотел нести на себе груз ответственности о младших брате и сестре. Чтобы освободиться. Чтобы наконец-то стать собой. Чтобы...
«Ты чудовище,» — шепчет голос.
«Знаю».
Он подносит бутылку к губам, но она пуста. Смотрит на неё, не понимая, когда успел всё выпить? Минуту назад там было больше половины. Или не минуту? Или не половину?
Время растянулось, стало резиновым. Оно течёт то быстро, то медленно, и Альбус не может уловить его ритм.
«Это алкоголь,» — мысль выходит очень отчётливой. — «Хорошо. Значит, работает».
Третья бутылка стоит рядом, нетронутая. Он тянется к ней, но руки не слушаются, и бутылка выскальзывает из пальцев, падает на пол, катится под диван.
— Чёрт, — шепчет мужчина, и собственный голос кажется ему чужим и незнакомым.
Сползая с дивана на пол, Альбус садится, прислонившись спиной к продавленной обивке. Пол холодный, но чувствовать это почти приятно. Потому что холод — это хоть что-то.
Бутылка под диваном, и он не может до неё дотянуться. И не хочет. Или хочет, но не может.
Какая разница?
[indent]
[indent]
В ушах шумит. Или это ветер за окном? Альбус не разбирает, не различает, не видит разницы.
Мысли становятся вязкими и тягучими, как патока. Они текут медленно, цепляются друг за друга, путаются. Он пытается поймать одну — любую — но они рассыпаются, ускользают, как песок сквозь пальцы.
«Завтра», — думает он. Мысль приходит откуда-то из глубины, цепляется за остатки рассудка, как утопающий за соломинку. — «Завтра я возьму себя в руки. Уберу здесь. Приведу себя в порядок. Напишу Диппету, что вернусь через пару дней…»
Он почти верит в это.
Почти.
Но где-то там, в темноте, голос — или, может быть, память о голосе — шепчет: «Ты уже говорил это. Вчера. И позавчера. И неделю назад».
И это правда.
Каждое утро, просыпаясь в своей комнате в Хогвартсе, он смотрел в потолок и обещал себе: сегодня будет по-другому. И каждый вечер сидел с бутылкой и понимал, что ничего не изменилось.
Он стал тем, кого презирал. Тем, кто тонет в жалости к себе, кто не может переступить через прошлое, кто...
«Но как переступить?» — спрашивает он, и отчаяние в такие моменты затопляет собой всё. — «Как забыть его лицо? Как не слышать его голос? Как перестать думать о том, что я сделал?»
Альбус закрывает глаза, и перед внутренним взором встаёт не дуэль — в кои-то веки. Только от этого не легче.
Кухня. Оладьи с яблочным джемом. Звёзды, которые танцуют над столом. И Геллерт, который смотрит на него так, будто он — единственный человек в мире.
«Мой дом — твой дом», — сказал он тогда.
А теперь дом Геллерта — тюремная камера. И ключа у Альбуса нет. И он не знает, что хуже — то, что он позволил запереть эту дверь, или то, что он никогда не сможет её открыть.
«А ты бы открыл?» — спрашивает голос.
И Альбус молчит в ответ.
«Ты бы открыл, если бы мог? Если бы никто не узнал? Попытался бы исправить сделанное?»
— Не знаю, — шепчет мужчина, и это честный ответ.
Потому что он действительно не знает. Потому что часть его — та самая, которую он похоронил глубоко внутри — хочет отправиться в Нурменгард прямо сейчас, разнести эту чёртову башню и...
А что потом? Геллерт выйдет на свободу. И начнёт всё сначала. И Альбусу снова придётся его останавливать. Или не придётся? Или он присоединится к нему? Или...
«Ты сошёл с ума,» — говорит себе Альбус. — «Ты победил его. Ты сделал то, что должен был. Ты не можешь сомневаться в правильности этого решения».
Но он сомневается. Каждый день. Каждую ночь. Каждый раз, когда закрывает глаза и видит разноцветные глаза, которые смотрели на него в последний раз.
В них не было ненависти. Не было злобы. Только...
«Что там было, Альбус?» — спрашивает голос. — «Что ты увидел в его глазах, когда он проиграл тебе?»
Он не хочет отвечать, но непрошенный ответ всегда приходит сам.
Всегда.
«...И теперь ты сидишь в пустом доме и пьёшь, чтобы забыть всё. Как это называется, Альбус?»
«Расплата,» — думает он. — «Это называется расплата».
[indent]
[indent]
Альбус не знает, сколько времени прошло. Час. Два. Ночь? День? Он сидит на полу, прислонившись к дивану, и смотрит в потолок. Закатившаяся под диван бутылка так и осталась там. Он даже не пытался её достать.
Зачем? Всё равно не поможет.
Он пьёт уже несколько недель. Сначала — по вечерам, чтобы уснуть. Потом — днём, чтобы не думать. Потом — с утра, потому что иначе не мог заставить себя встать.
Но алкоголь не лечит и не приносит забвения. Он только откладывает боль на потом и это «потом» в отличие от его «завтра» всегда наступает. И боль возвращается. Сильнее. Острее. Невыносимее.
«Ты умрёшь,» — говорит голос. — «Если продолжишь, ты умрёшь. И никто не придёт. Никто не найдёт тебя в этом доме. Ты сгниёшь здесь, и твоё тело обнаружат через месяц, когда кто-нибудь вспомнит, что ты вообще существовал.»
В ответ Альбус криво усмехается.
— Может быть, это и к лучшему.
Но в глубине души — там, где ещё теплится что-то живое — он знает, что это неправда. Он не хочет умирать — он всего-лишь хочет перестать чувствовать. Это разные вещи.
«Ты хочешь, чтобы всё вернулось,» — говорит голос. — «Ты хочешь, чтобы Геллерт был здесь. Чтобы вы сидели на кухне, пили чай и спорили о магии. Чтобы ты мог посмотреть на него и не чувствовать вину...»
Альбус закрывает глаза.
«Да,» — думает он. — «Я хочу этого. Я хочу...»
Он обрывает мысль, не может довести её до конца.
Слишком больно.
[indent]
[indent]
В какой-то момент он проваливается в сон. Не в глубокий, а в тот липкий и тревожный, где нет отдыха, только обрывки воспоминаний.
Ему снится Геллерт.
Они сидят на кухне. На столе — оладьи и чай. За окном — дождь. Геллерт смотрит на него и улыбается — той самой улыбкой, которую Альбус видел лишь раз, когда звёзды танцевали над их головами.
«Ты пришёл», — говорит Геллерт. — «Я знал, что ты придёшь».
«Куда?» — спрашивает Альбус.
«Домой».
Альбус просыпается с криком. Сердце колотится где-то в горле, дыхание рваное, в груди — боль. Он сжимает пустую ладонь — там, где должна быть волшебная палочка. Но она лежит на столе, и он не помнит, когда положил её туда.
Комната тёмная, мрачная, и пара почти оплавившихся свечей окрашивает всё в безнадёжные, бесцветные полутона.
Альбус сидит на полу, прислонившись к дивану, и смотрит на свои руки. Они дрожат. Наконец-то.
Он чувствует запах перегара, который пропитал одежду, волосы, кожу. Чувствует сухость во рту, тяжесть в голове, тошноту, которая подкатывает к горлу.
Пытается встать — и не может. Ноги не слушаются, мир плывёт перед глазами, и мужчина падает обратно на пол, ударяясь плечом о ножку дивана.
Боль — тупая, физическая — отрезвляет.
«Завтра», — думает он. — «Завтра я...»
И обрывает мысль, не может довести её до конца. Потому что знает: завтра будет то же самое.
Альбус закрывает глаза и остаётся лежать на полу, в пыли, в тишине, в доме, где когда-то пахло выпечкой и дождём, а теперь только огневиски и смертью.
Завтра, — последняя мысль, прежде чем сознание снова гаснет.
Завтра.
Оно не наступает уже несколько недель.
Но Альбус продолжает обещать.

Отредактировано Albus Dumbledore (09.04.2026 11:31:35)

Альбус не поднимает головы.
Он слышит голос — голос, который преследует его каждый день, каждую ночь, каждый миг между сном и явью. Но сейчас он звучит не в голове. Сейчас он звучит здесь. В этой комнате. В этой пыли. В этом воздухе, который пахнет огневиски и смертью.
«Ты сказал это так легко, Альбус. Почти как клятву».
— Это и была клятва, — шепчет он, и голос срывается, превращаясь в хрип. — И её я не нарушил и не разорвал.
Он не смотрит на Геллерта. Не может. Боится, что если посмотрит — видение исчезнет. Или, наоборот, станет реальным. И то и другое — пытка.
«А я так и не сказал тебе того же. Не сказал, что мой дом — это ты».
Альбус закрывает глаза, и веки его тяжёлые, словно свинцовые. Слова врезаются в грудь, как заклинания, которые не отразить щитом.
— Я знал, — выдыхает он тихо, едва слышно. — Я знал это… всегда?
Вопрос выходит неловким, неуверенным. Потому что он и сам не знает, как давно это началось, сколько продолжалось и имело ли вообще конец и начало? И голос его дрожит от того, что он произносит вслух то, что прятал в себе так долго, что слова успели сгнить.
«Ты победил меня ради... этого?»
Альбус наконец поднимает глаза.
И видит.
Геллерт сидит напротив — на корточках, лицом к лицу. В его разноцветных глазах — не ненависть и не презрение, а что-то хуже. Пустота. Та самая, которую Альбус носит в себе. Та самая, которую он увидел в момент победы и поражения — и которая преследует его теперь.
— Ради этого, — повторяет он, и голос его — мёртвый, плоский, как поверхность стоячей воды. — Ради мира, в котором... в котором нет места нам.
Слова застревают в горле, как тонкие и острые рыбьи кости.
— Я думал, что если сделаю это, то вместе с тобой запру под замок и... свою слабость. Свою любовь. Свою готовность смотреть сквозь пальцы на то, что ты делаешь. Думал, что стану свободным.
Кривая, болезненная усмешка искажает его лицо.
— А стал... этим. Сижу на полу в доме, где умерли моя мать и сестра. Пью, потому что иначе постоянно слышу твой голос. И даже напившись — всё равно продолжаю слышать.
«Тебе придется подниматься с колен самому».
— Я не могу, — выдыхает он, и это признание — самое страшное, честное и позорное из всех, что он когда-либо произносил. — Я не могу, Геллерт. Я пытался. Каждое утро я просыпаюсь и говорю себе: «Сегодня». И каждый вечер я понимаю, что соврал. Снова. Себе.
Он смотрит в призрачные глаза, и в его собственных — слёзы. Не те, что текут по щекам, а те, что остаются внутри, застревают в горле, не дают дышать.
— Я так скучаю, что это убивает меня. Медленно, но неотвратимо, — голос его срывается на шёпот.
— Каждый день, — Альбус закрывает глаза. — Каждый день я просыпаюсь и думаю: что, если бы я пошёл с тобой? Что, если бы мы построили новый мир — не тот, который ты хотел, и не тот, который хотел я, а тот, который мог бы быть нашим?
Он тянется к бутылке под диваном, но рука натыкается на пустоту. Или бутылка уже не там. Или он просто не может до неё дотянуться. Какая разница, если итог неизменен?
— Прости, — шепчет Альбус, и в этом слове — всё. Все годы, все сожаления, вся боль, которую нельзя вылечить или просто залить алкоголем. — Прости меня. За всё. За то, что не смог быть с тобой. За то, что не смог быть без тебя. И за то, что я сделал.
Медленно сползая на пол, Альбус прижимается щекой к холодным доскам.
— Я скучаю, — шепчет он в пустоту. — Я так скучаю, Геллерт… И я не знаю, как это пережить.

Отредактировано Albus Dumbledore (09.04.2026 11:31:46)

В ответ Альбус молчит.
Молчит так долго, что свечи успевают оплавиться ещё на четверть, а тени на стенах — сменить очертания. Геллерт сидит напротив, привалившись спиной к стене, и ждёт. В его глазах — влажный блеск, та единственная капля, которую он позволил себе, и она застыла на щеке, не падая.
«Я бы выбрал тебя. Снова и снова. Даже зная конец. А ты?»
Альбус смотрит на него — на это видение, сотканное из пыли, вины и отчаянной тоски. На человека, которого он любил и будет любить. На тюремщика, которого сам себе создал. На зеркало, в которое боится смотреть.
— Ты знаешь ответ, — наконец говорит он, и голос его — тихий, почти спокойный. Не тот надломленный шёпот, которым он просил прощения. Другой. Усталый, но ровный. И при этом словно бы выцветший. — Ты всегда его знал.
Вернув взгляд к потолку, где танцуют тени, Альбус делает паузу — такую долгую, что кажется, он больше не заговорит.
— Но ты спрашиваешь не потому, что не знаешь. Ты спрашиваешь, потому что хочешь услышать, как я это скажу. Хочешь, чтобы я произнёс это вслух — и тогда, может быть, смогу наконец… — он замолкает, подбирая слово, которое не звучало бы фальшиво, — …перестать врать.
С тяжелым вздохом Альбус садится ровнее, вновь опираясь спиной о диван, и смотрит прямо в разноцветные глаза — призрачные, ненастоящие, такие болезненно знакомые.
— Я не мог пойти с тобой, — произносит он, и в голосе нет оправдания. Только констатация и та правда, которую он носил в себе всё это время. — Не потому, что не хотел. Не потому, что боялся тебя. И даже не потому, что считал некоторые твои идеи чудовищными — хотя считал.
Чувствуя, как слова встают комом в горле, он замолкает на секунду.
— А потому, что если бы я пошёл — я перестал бы быть собой. Не тем Альбусом, которого ты знал. А тем, кто… — он запнулся, — кто умеет останавливаться. Кто слышит голос, который говорит «хватит». Даже когда этот голос ненавистен.
Геллерт не шевелится. Только смотрит — тем самым взглядом, который видит насквозь.
— Долг, — продолжает Альбус, и слово это выходит горьким, как полынь. — Ты всегда считал долг клеткой. Оправданием для слабых. Цепью, которую умный человек разрывает, а глупый — тащит за собой до могилы.
Усмешка выходит кривой, невеселой.
— Может быть, ты прав. Может быть, долг — это действительно клетка. Но знаешь, что страшнее? Пустота, которая остаётся, когда клетки нет. Когда ты свободен — и не знаешь, что с этой свободой делать. Когда перед тобой распахнуты все двери — а ты не можешь войти ни в одну, потому что тебя никто нигде не ждёт или потому что внутри… пусто.
Альбус проводит ладонью по лицу — устало, тяжело.
— Я не мог пойти с тобой, потому что тогда мне пришлось бы забыть, кто я. Забыть, что такое ответственность. Забыть, что каждый выбор имеет цену — и платить её приходится не только мне. Ариана. Аберфорт. Все те, кто пострадал от войны, которую ты развязал. Я не мог… Я не имел права закрыть на это глаза. Но самое страшное, Геллерт, — и голос Дамблдора становится тише, почти неразличимым, — не в том, что я не пошёл. А в том, что я хотел пойти. Каждый день. Каждую минуту. Я хотел бросить всё и пойти за тобой — в этот твой новый мир, где нет места старым устоям и правилам, где сила решает всё, где мы…
Он не договаривает.
— И именно поэтому я должен был остановить тебя. Не потому, что ты был неправ. А потому, что я слишком сильно хотел, чтобы ты оказался прав.
Тишина в комнате становится плотной, почти осязаемой.
Поднимая взгляд на призрак своей тоски, Альбус устало выдыхает.
— Я выбирал тебя каждый день, пока мы были вместе. Каждый день, пока ты был рядом. Каждый день после нашего расставания. И до сих пор выбираю. Но мой выбор — это не «ты или мир». Это «ты или я». Потому что если бы я пошёл с тобой, меня бы не осталось. Того меня, который умеет любить не только тебя. Который помнит об Ариане. И который не может смотреть на страдания других.
Новая пауза получается долгой, мучительной.
— Я не герой, Геллерт. И не победитель. Я просто человек, который встал на пути у того, кого любит, потому что не мог поступить иначе. И если это — трусость, то пусть так. Если это — предательство, то я буду носить это клеймо до конца дней.

Отредактировано Albus Dumbledore (09.04.2026 11:31:41)

Когда рука Геллерта касается его щеки — призрачная, кажущаяся тёплой, такая невозможная, — он замирает. Дыхание останавливается. Сердце, которое только что колотилось где-то в горле, вдруг затихает, словно боится спугнуть это мгновение.
«Живи, Альбус. Дыши. Сам».
Он хочет сказать что-то. Хочет ответить, но слова не идут. Потому что если он откроет рот, то, наверное, закричит. Или заплачет. Или разобьётся вдребезги — прямо здесь, на полу, в пыли, в этой комнате, где когда-то пахло выпечкой и дождём.
Геллерт убирает руку — медленно, словно не хочет отпускать. И Альбус чувствует, как холод возвращается на место тепла. Как пустота снова заполняет пространство там, где только что было несуществующее прикосновение.
«Не забывай меня».
Альбус закрывает глаза. Веки тяжёлые — свинцовые. Он хочет сказать: «Как я могу тебя забыть, если ты — это я? Если каждый раз, когда я смотрю в зеркало, я вижу не себя, а тебя? Если каждое утро я просыпаюсь с мыслью о тебе и каждую ночь засыпаю с ними же?»
Но он молчит.
Потому что это было бы слишком жестоко — произносить это вслух. Для них обоих.
«Это сердце — оно должно биться. Для тебя».
Альбус открывает глаза и смотрит на руку Геллерта — ту, что лежит на его груди, там, где под рёбрами пульсирует жизнь. Смотрит и не верит. Не может поверить, что это происходит. Что этот призрак — его собственное сознание, его боль, любовь и отчаяние — говорит ему такие слова.
— Ты слишком добр ко мне, — наконец выдыхает мужчина, и голос его срывается. — Ты... которого я запер в башне. Ты... которого я предал. Ты говоришь мне... это?
Он качает головой — медленно, устало.
— Я не заслужил этого, Геллерт. Ни твоего прощения. Ни твоей... нежности. Я знаю, что это — не ты. Что ты там, в Нурменгарде, и если бы мог говорить — ты бы не стал меня щадить. Ты бы...
Он замолкает, чувствуя, как слова застревают в горле.
— Но даже здесь, даже в моём собственном сознании, ты... И голос его дрожит. — Ты прощаешь меня. Зачем?
Тишина.
Альбус смотрит в разноцветные глаза — призрачные, ненастоящие, такие родные.
— Знаешь, — говорит он тихо, почти шёпотом, — я всегда думал, что любовь — это то, что спасает. Что она может победить тьму. Что она может исцелить раны. Что она — ответ на все вопросы.
Усмешка выходит криво, горько.
— А потом я стал старше и понял, что любовь... она ничего не меняет. Не спасает, не лечит, не делает мир лучше. Она просто... есть. Как… Как этот дом, наполненный воспоминаниями.
Пауза выходит недолгой, но мучительной.
— Я любил тебя, Геллерт. Люблю тебя сейчас и буду любить тебя всегда. Но эта любовь не спасла ни тебя, ни меня. Никого. Она просто... осталась. Как шрам, который никогда не затянется. Как память, от которой нельзя избавиться.
Он поднимает руку — ту, что лежала на полу, безвольно и тяжело — и медленно, осторожно, словно боясь обжечься, касается пальцами призрачной ладони на своей груди.
— Ты просишь меня жить, — шепчет он, — дышать. Но как? Как жить, когда внутри — такая пустота? Когда каждый вдох напоминает о том, чего больше нет? Когда я слышу твой голос в каждом шорохе, в каждом стуке сердца?
Он смотрит на их руки — свою, живую, дрожащую, и призрачную, почти прозрачную, но кажущуюся такой настоящей.
— Ты говоришь, что я выбрал себя, — продолжает он. — Но что, если я не знаю, кто это — я? Без тебя. Без войны. Без долга, который я нёс, как крест. Кто я, Геллерт? Скажи мне. Потому что я... я не знаю. И даже не уверен, что когда-то это знал. 
Голос срывается с шёпота, и Альбус замолкает. Тишина в комнате становится густой, почти осязаемой.
— Но ты прав, — произносит он наконец и устало закрывает глаза. — Я должен попытаться. Не потому, что верю, что получится. А потому, что... Потому что ты просишь. Пусть даже такой ты… Обещаю.