Рождество приближалось неумолимо, как приближается рассвет — неважно, готов ты к нему или нет. В коридорах поместья уже появились первые еловые ветви, на подоконниках кое-где мерцали свечи, и весь этот предрождественский уют казался почти издевательским в доме, где больше не звучали родительские голоса. Эдмунд понимал это лучше, чем кто-либо. Он видел, как дети балансируют на острие между надеждой и отчаянием — то играют в холле, смеются над чем-то своим, детским, то застывают посреди комнаты с отсутствующим взглядом, будто прислушиваются к голосам, которых уже никогда не услышат.
Иногда им становилось легче. Они исправно ели, спали не просыпаясь от криков и кошмаров, разговаривали, даже играли и позволяли себя обнять. Но бывали и другие дни. И увы, у каждого из них — независимо от возраста.

Геллерт не раз ловил себя на мысли, что ему, пожалуй, повезло. Повезло собрать здесь детей, у которых ещё был запас времени перед школой. Время научиться жить иначе. Не лучше — иначе. Потому что он не надеялся, что им станет легче. Не так быстро. На собственном опыте он знал: утрата забирает с собой кусок тебя самого, и новым это не заполняется. Просто учишься жить с этой пустотой. И хорошо, если хватает смелости оборачиваться на прошлое — не цепляться за него, не тонуть в нём, а просто... помнить.

Он сам разучился оборачиваться назад где-то между стенами Нурменгарда и бегством. Слишком больно. Слишком много лиц, которых больше нет.
Тем не менее последняя неделя была непростой.

Эдмунд ходил по приюту слишком серьёзным — даже сам это замечал, когда ловил на себе настороженные взгляды няни. Он прислушивался. К чему-то. В воздухе отдалённо витало что-то знакомое, но слишком неуловимое ещё даже для такого, как он. Словно эхо магии, которую он когда-то чувствовал безошибочно, а теперь — лишь осколками, отголосками. И всё же, подсознательно, Эдмунд ждал.

Вот только не знал, чего именно.

Дети, как обычно, гоняли по поместью. С того последнего разговора с Алтеей он и правда намекнул своим маленьким подопечным, что поместье большое и интересное, а они постепенно его исследовали. Он даже примерно знал, в какое время это происходит: как правило, после завтрака, до обеда, и вечером, до ужина. Кто-то облюбовал оранжерею, парочка — библиотеку, а остальные ещё бродили в поисках своего угла или подоконника на втором этаже, с которого удобно смотреть на улицу или читать книжку. Обычно их топот и смех успокаивали. Жизнь продолжается. Но сегодня даже детские голоса казались какими-то приглушёнными, словно само поместье затаило дыхание.

Подозрительно... И так.. знакомо.

День подходил к ужину. Дети собрались в столовой — почти все, с привычным шумом и гамом, хотя и приглушённым. Они рассаживались за длинным столом, кто-то тянулся за хлебом, кто-то уже наливал себе тыквенный сок. Но один стул всё еще пустовал.

Элли не было.

Эдмунд стоял у дверного проёма, наблюдая за детьми, но его внимание было где-то ещё. В воздухе будто что-то созревало — тихо, почти неслышно, но неотвратимо. Прямо так, как бывает перед бурей. Когда он заметил Алтею в коридоре, уже после того, как остальные дети уселись за стол, Эдмунд подошёл ближе, бросая обеспокоенный взгляд на женщину. В этом моменте он надеялся, что она станет для него хоть какой-то хорошей новостью.

— Она хотя бы с вами поговорила? — спросил он, и в его голосе прозвучала та редкая нота искренней тревоги, которую Эдмунд Вайс почти никогда не позволял себе показывать.

Потому что Геллерт Гриндевальд, скрывающийся под этой маской, знал: когда магия начинает шептать предупреждения, игнорировать их — значит обрекать себя на катастрофу.

Эдмунд слушал Алтею, но слова её доходили до него словно сквозь воду — приглушённо, отдалённо. Он слышал её голос, улавливал интонации, но всё его внимание было сосредоточено на чём-то другом. На том, что невозможно было услышать или увидеть, но что ощущалось с пугающей отчётливостью. Воздух вокруг них будто сгущался. Не физически — магически. Словно что-то невидимое, но осязаемое, медленно стягивалось в узел где-то наверху, в одной из комнат второго этажа.

Эдмунд нахмурился, инстинктивно прислушиваясь к внутренним ощущениям. Это было странно — чувствовать магию так отчётливо, когда собственная почти угасла. И всё же она была здесь. Словно далёкий гул приближающегося поезда, которого ещё не видно, но рельсы уже дрожат под ногами.

Он знал это ощущение. Знал слишком хорошо.

Геллерт Гриндевальд помнил, как однажды, много лет назад, ворвался на этаж дома Альбуса и почувствовал то же самое — сгущающийся воздух, магию, которая клокотала внутри хрупкого тела девочки, не находя выхода. Ариана. Он видел её только мельком, но этого хватило, чтобы понять: если не остановить, если не вмешаться — она разорвёт себя изнутри.

Тогда Альбус... Эдмунд резко оборвал эту мысль, словно обжёгшись о неё. Не сейчас. Не здесь.

Он отвёл взгляд от Алтеи — не потому, что не хотел на неё смотреть, а потому, что если бы продолжил, то, возможно, увидел бы слишком много. Слишком много того, что не вписывалось в образ обычной волшебницы. Слишком много того, что заставляло его сердце биться быстрее и одновременно сжиматься от страха.

Потому что Геллерт замечал.

Замечал, как Алтея контролирует каждое своё слово — не так, как это делают осторожные люди, а так, как это делают те, кто прячется. Замечал, как она замирает, словно прислушиваясь — к себе ли, к нему ли, но точно к чему-то важному. Замечал, что её не интересуют другие сотрудники приюта, что всё её внимание сосредоточено на детях. И на нём.

После их последнего разговора она стала на шаг ближе. Задерживалась на несколько минут дольше, чтобы обязательно попрощаться, словно это становилось... важным. И Эдмунду было приятно её общество. Её забота о детях, её внимание к нему — не навязчивое, но ощутимое. Она реагировала на него, разговаривала с ним, если было что обсудить, и пусть они не трещали без умолку, как старые знакомые, они каким-то образом понимали друг друга и без слов. И от этого единения по вторникам, четвергам и субботам Эдмунду становилось... легче.

Но Геллерт замечал больше.

Замечал то, что не вписывалось в образ. То, как она держалась. То, как её магия — еле уловимая, почти невесомая — резонировала с чем-то внутри него самого. Словно эхо, которое откликается только на знакомый голос. Он отрицал это. Отказывался позволять себе допускать мысль, что перед ним не Алтея, а тот, кого он видеть совсем не хочет.

Потому что это неправда.

Он очень хочет.

Столько лет глаза Альбуса снились ему — в тюремной камере, в бегстве, в тишине ночей, когда некуда было спрятаться от собственных воспоминаний. И в то же время он не мог позволить себе написать даже письмо. Не мог позволить себе надеяться.

А Эдмунду... Эдмунду оставалось лишь продолжать становиться ближе. Ведь если он ошибся, то приятно знать, что в мире есть ещё человек, который может так приятно ощущаться энергетически рядом, но если он прав, то значит он может быть рядом...с ним.

Приятно... и мучительно одновременно. Ведь планы Геллерта неизменны.

— Поднимусь к ней, — произнесла Алтея, и Эдмунд вернулся в настоящее, моргнув. — Может, уговорю её спуститься к ужину.

Он слушал её, но взгляд его скользнул в сторону — на мальчишку, что выглянул из-за двери столовой. Ребёнок помахал ему рукой, и Эдмунд улыбнулся в ответ — мягко, почти невесомо, прежде чем снова погрузиться в раздумья.

Его пальцы машинально потянулись к короткой бороде, которую он трогал, когда задумывался. Что-то было не так. Он, и она — они оба чувствовали что-то. И память отправляла его в прошлое, туда, где он пришёл и спас Альбуса от магии Арианы. Где он увидел, как хрупкая девочка балансирует на грани, и где понял: если не вмешаться — будет поздно.

Сейчас было то же самое. Только хуже.

Потому что Элли была совсем одна. И некому было удержать её, кроме него.

— Я пойду с вами, — сказал Эдмунд, и голос его прозвучал твёрдо. — Побуду в коридоре, вдруг понадобится.

Он не дождался её ответа. Более того, он пошёл первым — наверх, туда, где были спальни.

Алтее не нужно было показывать спальню Элли — она знала, где та находится. Но Эдмунд всё же подошёл первым ко входу на второй этаж и замер, ощущая что-то нарастающее, неминуемое.

Словно пружина, сжатая до предела. Словно тишина перед взрывом. Он обернулся к Алтее, и в его взгляде мелькнуло что-то — беспокойство, решимость, и что-то ещё, чего он не хотел называть вслух.

— Хотя, — произнёс он медленно, взвешивая каждое слово, — я бы предпочёл, чтобы вы обождали здесь.

Она же обычная волшебница. А Геллерт чувствовал, что такой, как она, делать возле двери Элли сейчас нечего.

— Пожалуй, давайте поменяемся местами, — добавил он, и в его голосе прозвучала та спокойная, но непреклонная твёрдость, которую нельзя было оспорить. — Подождите меня, лучше внизу. Я проверю девочку сам.

Он смотрел на Алтею, ожидая возражений. Но внутри, глубоко, Геллерт Гриндевальд надеялся, что она не послушается. Потому что если она действительно та, кем он её подозревал, — она не оставит ребёнка в опасности.
И тогда он будет знать наверняка.

Отредактировано Gellert Grindelwald (13.05.2026 00:22:31)

Эдмунд лишь кивнул. Короткий, сдержанный кивок — не согласие, а скорее принятие того, что она сказала. И Геллерт видел это. Видел, как в её глазах вспыхнуло что-то яркое и упрямое — вызов, желание спорить, настойчивость, которую приходилось подавлять силой воли. Видел, как она сжала кулаки под складками траурного платья, как её дыхание на мгновение сбилось, как взгляд метнулся к лестнице — туда, где наверху ждала девочка.

Она слушалась. Но это послушание далось ей непросто. Обычная волшебница не стала бы так реагировать. Обычная волшебница приняла бы его слова с облегчением — ведь кому хочется вмешиваться в опасную ситуацию? Но Алтея... Алтея боролась с собой. И Геллерт это заметил. Если там, под маской женщины, скрывался Альбус Дамблдор, то это послушание стоило ему огромных усилий.

— Я позову вас, если не справлюсь сам, — произнёс Эдмунд спокойно, и в его голосе не было ни капли сомнения.

Он не стал ждать ответа. Развернулся и направился к лестнице, ощущая за спиной её взгляд — тяжёлый, полный невысказанных слов и сдерживаемого беспокойства. Но он не обернулся.

Поднявшись на второй этаж, Эдмунд почувствовал, как воздух вокруг него сгущается. Всё его естество обратилось к комнате в конце коридора — туда, где за закрытой дверью пряталась Элли. Алтея осталась позади, в нескольких ярдах от двери, но Геллерт больше не думал о ней. Не сейчас. Только Элли. Только её магия, что пошла в разрушение её хрупкой маленькой личности. Он чувствовал это с каждым шагом — как что-то невидимое, но осязаемое, клубится за дверью, словно живое. Магия, которая не находила выхода. Магия, которая превращалась в нечто тёмное, разъедающее изнутри.

Эдмунд остановился у двери и тихо позвал:

— Элли? Это мистер Вайс. Можно мне войти?

Тишина. Только тяжёлое, гнетущее молчание, в котором чувствовалось напряжение, готовое в любой момент взорваться. Он попробовал ещё раз, чуть громче:

— Элли, милая, я хочу убедиться, что с тобой всё в порядке. Я просто загляну, хорошо?

Снова тишина. Геллерт не стал ждать дольше. Медленно, осторожно он надавил на ручку и приоткрыл дверь.

Комната была погружена в темноту. Лишь маленький ночник на стене бросал тусклый, дрожащий свет, едва прогоняя тени. И в этом свете, на полу под ночником, сидела маленькая светловолосая девочка. Она обнимала колени и укачивала себя — вперёд-назад, вперёд-назад, — монотонно, как заведённая игрушка.

— Пожалуйста, не надо... пожалуйста, не надо... — шептала она сквозь сжатые зубы, и голос её дрожал. — Пожалуйста, прошу тебя... не надо...

Она уговаривала собственную магию. Умоляла её не пугать, не вырываться наружу, не причинять вреда. Но магия не слушалась. Воздух вокруг девочки вибрировал — словно невидимая волна, которая исходила от неё и растекалась по комнате. Это была не просто тревога. Это была буря. Маленькая, но разрастающаяся, готовая поглотить всё вокруг. Геллерт видел это. Вернее чувствовал, как магия сворачивалась внутри неё, как тёмные завитки — невидимые, но ощутимые — начинали проявляться вокруг её маленького тела. Зачатки изменений. Ещё не обскур, но уже начало пути к нему.

Это была не первая вспышка. Но первая, с которой она не смогла справиться сама.

— Мама... папа... — всхлипнула Элли, зарываясь лицом в колени. — Помогите мне... пожалуйста... мне страшно... я не знаю, что делать... я не хочу... я не хочу...

Её голос срывался на рыдания, и магия вокруг неё вспыхнула ярче — словно в ответ на её страх. Геллерт замер на пороге, ощущая, как надвигающаяся буря набирает мощь. Достаточную, чтобы запустить необратимый процесс. Он сделал шаг вперёд. И тут же магия взметнулась — резкая, агрессивная, словно дикий зверь, защищающий раненое существо. Воздух вокруг Элли заискрился, и Геллерт почувствовал, как невидимая волна отталкивает его. Но он не остановился. Продолжил идти — медленно, осторожно, не делая резких движений.

— Элли, — позвал он тихо, почти шёпотом. — Элли, милая, всё хорошо. Я здесь.

Девочка не подняла головы. Продолжала укачиваться, шептать свои мольбы, цепляться за колени, словно за единственное, что удерживало её на месте. Геллерт опустился на колени рядом с ней — медленно, не спеша, не пытаясь дотронуться. Просто был рядом.

— Элли, — повторил он, и голос его был ласковым, успокаивающим. — Посмотри на меня, пожалуйста.

И тут она подняла голову. Её глаза были огромными, полными слёз и ужаса. Она смотрела на него, но словно не видела — смотрела сквозь него, в какой-то свой кошмар.

— Папа... — прошептала она. И буквально бросилась к нему. Маленькие руки обхватили его шею, цепляясь за него, как за спасательный круг. Она зарылась лицом в его плечо и зарыдала — отчаянно, безутешно, словно весь мир рушился вокруг неё.

— Папа... папа, помоги... мне так страшно... я не хочу... пожалуйста...

Сердце Геллерта болезненно кольнуло. Она была такая горячая и её сердце так сильно стучало в грудной клетке, что он это будто бы слышал. Он обнял её — крепко, но осторожно, чувствуя, как её маленькое тело дрожит в его руках. Чувствуя, как магия вокруг неё продолжает бушевать, не унимаясь.

— Тише, тише, — прошептал он, поглаживая её по спине. — Всё хорошо, Элли. Я здесь. Ты не одна.

Он говорил с ней — тихо, ласково, убаюкивающе.

— Ты не должна бояться магии, — шептал он, продолжая обнимать её. — Она часть тебя. Она не враг. Она просто хочет, чтобы ты её услышала и не отказывалась от неё.

Элли всхлипнула, но не отпустила его.

— Ты не одна, — продолжал Геллерт. — Я обязательно помогу тебе со всем справиться. Обещаю. Ты услышала? Я обещаю.

Но девочка продолжала шептать:

— Мама... где мама... мама...

Она не отпускала его, но звала маму. Ей нужны были обе фигуры — и он это понимал. И это было правильно и неправильно одновременно, но оставалось неизменным фактом - девочка услышит, поймет, только когда почувствует себя в безопасности, а для этого ей сейчас нужен был не только Эдмунд.
Геллерт замер, а затем тихо, не поворачивая головы, произнёс:

— Алтея.

Голос его прозвучал негромко, но в коридоре его услышали.

— Войдите, пожалуйста.

Он продолжал обнимать Элли, продолжал говорить с ней, встречаясь не взглядом с Алтеей:

— Ты знаешь, Элли, — прошептал он, — ты вырастешь замечательной волшебницей. Ты пойдёшь в замечательную школу, где Директор — неповторимый волшебник. Он научит тебя всему, что знали твои родители. И даже больше.

Его голос был спокойным, уверенным — словно он рассказывал сказку на ночь.

— А сейчас ты не одна. Рядом с тобой есть люди, которым ты не безразлична. Ты слышишь меня, Элли? Ты не одна.

Магия девочки колебалась. С одной стороны, его слова доносились до неё — она слышала, понимала. Но с другой стороны, магия была ещё сильнее. Она продолжала бушевать, не веря в то, что всё под контролем. Геллерт создавал "вибрацию в магии" своими словами, успокаивал, убаюкивал. Но он знал: одного его недостаточно. Ей нужна была та недостающая часть, которая позволила бы магии поверить, что она в безопасности.

И эта часть стояла сейчас рядом с ними.

Когда Алтея вошла и начала говорить, Эдмунд не прервал её. Не перехватил инициативу, не попытался вернуть контроль над ситуацией. Он просто остался там, где был — на коленях, с маленькой девочкой, цепляющейся за его плечи, — и слушал.
Её слова были другими. Не успокаивающими, не убаюкивающими. Они не обещали, что всё будет хорошо. Они были… честными. Прямыми. И что-то в них заставило Геллерта замереть.

Она права.

Мысль пришла сама собой, незваная, но неоспоримая. Он чувствовал магию Элли — как она клубится, сжимается, пульсирует под кожей девочки, словно живое существо, загнанное в угол. Он знал, что его слова помогают, но недостаточно. Они были как тёплое одеяло, наброшенное на человека, который тонет, — приятно, но не спасительно. А Алтея подошла к проблеме иначе. И Геллерт понял, что он… отстал.

Тридцать пять лет в Нумергарде. Тридцать пять лет без практики, без живого взаимодействия с людьми, без возможности наблюдать, как меняется мир, как развиваются методы работы с магией, с детьми, с теми, кто балансирует на грани. Он знал теорию. Знал, как усмирить магию силой, как перенаправить её, как подавить. Но это? Этот подход — дать выход, позволить кричать, не бояться того, что внутри?
Это было ново.

Или… нет. Не ново. Просто он никогда не решался на такое.

Когда Алтея заговорила о девочке, которую знала, — о той, что держала магию взаперти, пока она не вырвалась наружу и не ранила всех вокруг, — Эдмунд инстинктивно посмотрел на неё. Взгляд его был мягким, полным сочувствия, как и подобало бы управляющему, который слушает печальную историю. Но внутри Геллерт застыл. Потому что он тоже знал одну девочку.

Ариану.

Воспоминание ударило в голову, как волна о скалу — резкое, болезненное, неумолимое. Ариана, которую запомнил навсегда — потому что она была причиной, по которой Альбус не мог уехать. Потому что она успела стать кем-то важным и самому Геллерту. Потому что он причастен к её смерти. Ведь всё рухнуло уже тогда. И ещё — потому что он не знал, как ей помочь. Тогда он был молод, полон идей и амбиций, но совершенно беспомощен перед лицом чужой боли. Он предлагал решения, строил планы, говорил о том, что магию можно контролировать, что её можно использовать, направить. Но Ариана не нуждалась в контроле. Она нуждалась в том, чтобы её услышали. Чтобы ей позволили быть такой, какая она есть, со всей её сломанной, искалеченной магией.

Но никто не знал, как это сделать.

И теперь, спустя десятилетия, он слышал, как Алтея говорит об этом. Говорит так, словно понимает. Словно сама прошла через это. И в её голосе была не просто печаль — в нём была вина.

Она знала девочку. Она не смогла ей помочь.

Геллерт чувствовал, как старые воспоминания прорываются сквозь тщательно выстроенные баррикады, которые он возводил годами. Годами в камере, где не было ничего, кроме времени, чтобы думать. Думать о прошлом, о том, что пошло не так, о дуэли, о теле Арианы на полу.

Я тоже знал одну девочку.

Но он не сказал этого вслух. Не мог. Потому что Эдмунд Вайс не знал Ариану Дамблдор. И если Алтея действительно была Альбусом… если она действительно была им… то эти слова стали бы признанием. А Геллерт ещё не был готов. Ещё не сейчас. Не когда перед ним была Элли, которой нужна была помощь.

Он продолжал держать девочку, чувствуя, как её магия пульсирует, становится всё неуправляемее. Алтея предложила покричать — и Геллерт на секунду напрягся. Не от несогласия. А от понимания того, что сейчас произойдёт. Крик привлечёт внимание. Прислуга внизу. Дети. Они услышат, прибегут, и тогда всё станет только хуже. Элли нужна была безопасность, уединение, возможность выплеснуть магию без свидетелей. Эдмунд тихо, почти незаметно, вынул палочку.
Короткое движение — бесшумное заклинание, — и вокруг комнаты возник невидимый барьер. Звук остался внутри. Полная изоляция. Никто снаружи не услышит ни единого всхлипа, ни единого крика.

Он не ушёл. Не отпустил Элли. Просто остался, сидя на полу, с девочкой на руках, и ждал.А потом — Алтея закричала.И мир на мгновение остановился. Это был не просто крик. Это был вопль раненого животного, загнанного в угол и не знающего, как выбраться. Это было всё — боль, ярость, отчаяние, вина, — всё, что копилось годами и не находило выхода. Это было так… человечно. Так беззащитно. Геллерт замер, не в силах отвести взгляд.

Алтея стояла перед ним, согнувшись пополам, впившись ногтями в ладони, и кричала так, словно её раздирали изнутри. Её тело дрожало, лицо искажалось от боли, и в этом крике не было ни капли контроля, ни капли сдержанности.
И Геллерт будто знал этот крик.

Не слышал раньше — но сразу узнал.

Потому что это был крик человека, который слишком долго держал всё в себе. Который не позволял себе быть слабым, не позволял себе ломаться, потому что должен был оставаться сильным. Для других. Для мира. Для всех, кроме себя. Это был крик Альбуса Дамблдора

Это он. Это точно он.

Мысль пронзила его, как удар ножом. Потому что никто другой не мог бы кричать так. Никто другой не мог бы вложить в этот звук столько боли, столько вины, столько себя. Геллерт сидел, не двигаясь, и чувствовал, как что-то внутри него раскалывается. Он видел перед собой чужое лицо — женское, незнакомое, — но слышал его. Чувствовал его. Альбуса, который наконец позволил себе то, что не позволял очень много лет.

И на секунду Геллерту захотелось встать, шагнуть вперёд, обнять её — обнять его, — и сказать: «Я здесь. Ты не один».

Но он не мог. Не сейчас. Потому что во многом причиной крика Альбуса был он сам. И это разбивало его дополнительно.

Элли на его руках вздрогнула — и закричала следом. Два голоса слились воедино. Детский, тонкий, надрывный — и взрослый, сорванный, полный боли. Они кричали вместе, и их магия — магия девочки и магия той, что пряталась под маской, — сплелась в единый поток, который прокатился по комнате.
Эдмунд чувствовал это. Чувствовал, как магия Элли вырывается наружу — не взрывом, не разрушением, а волной. Мощной, но не опасной. Она сбила со стен несколько лёгких рамок, заставила дрожать стёкла, пронеслась по комнате, словно порыв ветра, — и стихла.  А вместе с ней стих и крик.

Алтея замолчала первой. Она стояла, обнимая себя за плечи, и дрожала. Её дыхание было прерывистым, голос сорванным, но на лице… на лице было что-то новое. Облегчение. Словно с неё сняли невыносимую тяжесть. Элли замолчала следом. Она всё ещё цеплялась за Эдмунда, но уже не так отчаянно. Её дыхание выровнялось. Магия, которая ещё минуту назад бушевала, терзая её изнутри, теперь успокоилась. Эдмунд — Геллерт — чувствовал, как меняется атмосфера в комнате. Тяжесть, что давила на грудь, рассеялась. Воздух стал легче, чище. Даже свет ночника, казалось, стал ярче, словно тени отступили, уступив место чему-то светлому.
— А теперь просто глубоко дыши, — прозвучал её голос, хриплый и сорванный.

Элли медленно разжала руки. Она отстранилась от Эдмунда — осторожно, неуверенно, — и посмотрела на Алтею. Затем кивнула. Сделала вдох. Выдох. Ещё один. И потом — медленно, неуверенно — шагнула к Алтее, обернувшись на Эдмунда, чтобы получить от него улыбку и одобрительный кивок.

Маленькие руки потянулись вперёд, обхватили женщину за талию, и Элли уткнулась лицом в её платье.
— Спасибо, — прошептала девочка. — Спасибо…

Эдмунд всё ещё сидел на полу, не вставая. Он смотрел на них — на эту сцену, на эти две фигуры, обнимающие друг друга, — и чувствовал, как внутри него что-то болезненно сжимается. Он не вмешивался. Не говорил. Просто был здесь. И думал о том, что просто помешался. Алтея ведь недавно потеряла близкого человека, а узнать её, какая она на самом деле Эдмунд не смог так быстро. И каждая мысль, которую он пытался вернуть на то, что Альбус не уникален и таких историй на свете много, его собственная голова возвращала его обратно, указывая, что сбежать от осознания уже не получится.

Альбус.

Это был Альбус Дамблдор, который кричал, как не кричал никогда. Который помог девочке так, как не смог помочь своей сестре. Который всё ещё нёс эту вину внутри — и, возможно, всегда будет нести. И Геллерт понял: всё, что он делал до этого — весь план, вся осторожность, все попытки раскрыть эту тайну, — не имело значения. Потому что сейчас, в этой комнате, он видел не врага, не соперника, не того, кто запер его на тридцать пять лет.
Он видел человека, который всё ещё страдал. Всё ещё не мог себя простить. Всё ещё не мог отпустить прошлое.

Как и я.

Эдмунд медленно поднялся на ноги. Бесшумно. Осторожно. Не привлекая к себе внимания. Он смотрел на Алтею и Элли, обнимающих друг друга, и в его груди теснилось столько чувств, что он не мог их разобрать.
Сочувствие. Боль. Вина. И что-то ещё — что-то, чему он не мог дать имя.

Он убрал палочку обратно в рукав и тихо произнёс:

— Элли, как ты себя чувствуешь?

Девочка подняла голову от платья Алтеи и посмотрела на него. Её глаза всё ещё были красными, но в них больше не было того ужаса. Только усталость.
— Лучше, — прошептала она. — Мне… лучше.
Эдмунд кивнул.

— Хорошо. Это хорошо. Я тогда пока оставлю вас.

Он улыбнулся Элли, затем перевел улыбку, принадлежащей девочке на Алтею и коротко кивнул в знак благодарности. Неспешно обошел девочек и взмахнув палочкой убрал свою магию, а затем тихо удалился на первый этаж, чтобы столкнуться с приятным шумом из столовой, в которой можно было сделать передышку от слишком много внутри.