«Не ходи», — царапает внутри здравый смысл.
Холодная безжалостная логика, которая точно знает, что от некоторых поступков может быть только больно. Или даже очень больно. Что это всё равно, что давить на едва зажившую рану, сдирать с неё подсохшую корку, а потом с замиранием смотреть, как сочится алая кровь. Или белесый гной, потому что рана эта вовсе не заживает. И её стянутые грубыми стежками края — это такой же обман, как и вера в лучшее.

«Не ходи, не нужно», — звучит в голове голосом Сайласа, и Фенрир может легко представить не только интонацию в каждом произнесенном им звуке, но даже выражение лица и обеспокоенный взгляд.
И знает, что не смог бы ему объяснить, зачем всё же идёт вперёд.

Возможно, потому что нет смысла бежать от этой неизбежной боли?
Возможно, потому что единственное, что он может, — это честно посмотреть своему страху и отчаянию в лицо?
Возможно, потому что он просто обязан понимать и чувствовать, что это — неизбежные последствия его действий и его выбора.

Это не несправедливость судьбы, неудачное стечение обстоятельств, жестокость мира или что угодно ещё. Это — неизбежность, которая рано или поздно должна была случиться.
Глупо ожидать что-то иное, когда не просто ввязываешься в войну, а разжигаешь её собственными руками.

У основания черепа гнездится паскудная, тяжелая боль, и он даже не пытается понять, почему у него что-то болит. Оставшиеся последствия после той схватки? Возможно. Но в целом какая разница? Фенрир привык к физической боли — пришлось. И считает её присутствие в своей жизни даже какой-то извращённой нормой.
Но прямо сейчас, цепляясь за физический дискомфорт и за ощущение стылого подземельного холода, напоенного запахами пыли, сырой земли, отголосков крови из камер и аромата трав и зелий из лаборатории, он словно отгораживается от собственных чувств. От чего-то, что очень тревожно ворочается под рёбрами и иногда заставляет сбиваться сердце с ритма.

Он бесшумной тенью движется по сумрачным коридорам, зная, что в темнице уже никого нет, кроме единственного оставшегося там «гостя».
Замирает на секунду, прежде чем толкнуть тяжелую дверь, ведущую из зала собраний. И за мгновение до делает глубокий медленный вдох, словно желает задержать дыхание.

В коридоре среди тюремных камер очень трудно дышать. И Фенрир выдыхает задержанный в лёгких воздух медленно, но всё равно чувствует, как пусть не от запаха, но ощущения и вида крови внутри что-то искрит.
Человеку — тошно. А вот зверя это только дразнит. Но он слишком слаб и не может проявиться ярче, чтобы влиять на его настроения с такой мелочи.
Неприятнее запаха только режущий по глазам свет. Яркий и острый, как лезвие, он заставляет щуриться и склонять ниже голову.
Шаркнув по полу пяткой ботинка, специально обозначая своё присутствие, Фенрир неохотно вдыхает тяжелый воздух и морщится.
Нужная ему камера — последняя в ряду пустых клеток.
Оказавшись напротив, мужчина несколько секунд смотрит сквозь прутья решетки на пленника, прежде чем достает волшебную палочку и отпирает замок. Правда, лишь для того, чтобы зайти внутрь чужой клетки и запереть за собой дверь, устало опираясь о прутья спиной.
От взгляда на изможденное лицо, несущее на себе отметины бесконечных пыток, что-то внутри болезненно сжимается. Возможно, сердце? Но выражение лица Фенрира беспристрастно и показательно безразлично.

— Хреново выглядишь, — выдыхает тихо, хрипло.
И так… глупо.
Из множества фраз и невысказанных слов, которые имеют хоть каплю значения и смысла, эти — самые пустые. Но чтобы сказать что-то ещё, нужно… наверное, просто не быть трусом.

Отредактировано Fenrir Greyback (02.01.2026 20:12:54)

Фраза Джона — «ты выглядишь не лучше» — повисает в воздухе, холодная и отстраненная, как лезвие бритвы. И в ней есть доля правды. Фенрир чувствует эту правду в ноющем ребре, в липкой слабости, пропитавшей мышцы, в той самой головной боли, что гнездится у основания черепа. Он не спит. Он почти не спит с того дня, если не брать в расчет короткие периоды забытья, когда усталое тело просто забирает своё. Он не покидает это подземелье, старается как можно меньше попадаться другим на глаза, но и не скрывает своего присутствия и… ждет. Боится того, чего ждет. И боится уснуть, чтобы по пробуждении понять, что он упустил то, на что не способен повлиять.
Он не отвечает на усмешку. Просто смотрит. Впитывает вид Джона — сломленного, но не согнувшегося до конца. И всё это так на него похоже. Упрямство, которое одновременно восхищает и раздражает до зубного скрежета. Потому что это упрямство — отражение его собственного выбора, только зеркальное, обратное. Они оба уперлись, каждый в свою стену. И теперь один стоит за решеткой, а другой… пусть и по одну сторону, но, в действительности, должен быть за ней. Эта разница в любом случае призрачна. Прутья есть и у него, просто невидимые. Из страха, долга, проклятых обязательств.
Он ждёт вопроса, единственный логичный и правильный в этой ситуации, но Джон молчит.
«Зачем ты пришел, Сэм?» — Он слышит это, словно наяву. Знает, что голос Джона не дрогнет, но в нем прозвучит усталая обреченность, которая окажется острее, чем любой выкрик.
«Не ходи», — снова царапает внутри. Но он уже здесь. И нужно что-то сказать, даже если вопрос не задан. Даже если молчать хочется больше всего на свете. И не эту жалкую пародию на светскую беседу о внешнем виде, а что-то… настоящее. Последнее, что прольется между ними в этом ледяном склепе, прежде чем все закончится.
Фенрир отрывает спину от прутьев, делает шаг вперед. Не угрожающе, а скорее неловко. Словно тело не знает, как ему действовать: атаковать человека, который фактически является его противником и врагом, или… или обнять его, как брата, которого видит в последний раз.
Недовольно коротко выдохнув, он осторожно присаживается у соседней стены и не сдерживает облегченный выдох, когда находит спиной опору в холодной стене.
Позволяет себе секунду, две, три промедления и паузы, чтобы попытаться собраться с мыслями.
— Я пришел, — начинает он, и голос звучит хрипло, непривычно тихо для этих каменных стен, — потому что… — «Должен был это сделать»? Он не знает… Не уверен в том, что «должен» — подходящее слово.
Потому что действительно «должен» и «обязан» он множеству других вещей. И не все ему по нраву.
Глядя на грязный камень у своих ног, Фенрир неопределенно пожимает плечами.
— Я не могу тебя спасти, — он не может дарить ему даже намек на эту слепую надежду. Спасения нет.
— И я пришел, — повторяет он и с усталым выдохом щепотью сжимает переносицу, закрывает глаза. Мысли путаются, боль ворочается под ребрами и у основания черепа. Но от невозможности подобрать нужные и подходящие слова как-то многим хуже и тяжелее, чем от физических ощущений.
— Я не совсем знаю, как это объяснить, но… Я не хочу просто смотреть со стороны, как тебя проведут мимо, а потом… слышать из-за двери, как всё случится… Это было бы трусостью. А я, — он издает короткий, беззвучный смешок, — я, черт возьми, уже достаточно трус.
Он, наконец, возвращает взгляд на Джона. На его лицо, которое когда-то знал лучше своего. И даже под явственными отпечатками из усталости, муки и причиненной боли оно всё ещё узнаваемое и знакомое.
— Я пришел, — говорит Фенрир в третий раз, и в его голосе впервые за всё время звучит не хриплая усталость, а что-то тяжелое и живое, — потому что… должен? Оказаться здесь и посмотреть тебе в глаза. Должен запомнить, во что это превращается. Во что я это превращаю.
Он делает паузу, глотая ком в горле. И воздух вокруг отравлен не только запахами, но и тишиной и ожиданием.
— Прости, — выдыхает Фенрир, и это слово вырывается само, словно против его воли. Маленькое и бесполезное, которое ничего не изменит. Ни для Джона. Ни для него.
— И… вот, — ладонь ныряет в карман куртки, и он достает спелую грушу, протягивает её на ладони Джону.
Будет забавно, если Джон решит, что он хочет его отравить. Но в этом он тоже в своем праве, ведь о доверии не может быть и речи.