Темнота безвременья никогда не накрывает с головой. Она вязким, дегтярным приливом заполняет периферию зрения, медленно сужая мир до размеров одного-единственного окровавленного ботинка, замершего в полуметре от моего лица. Пол коридора лечебницы оказывается неожиданно холодным, и эта деталь физически ощутимого внешнего мира - последнее, что я успел зафиксировать перед тем, как окончательно сорваться в декомпрессию.

Связь с реальностью обрывается с треском.
Очень похоже на звук лопнувшей струны.
Как называется этот инструмент?
Кажется, лютня...

Психомагическое истощение подобного уровня - это вовсе не сладкий сон без ментальных видений. Скорее, пребывание в вакууме, где каждый хриплый вздох отдается эхом в пустой черепной коробке. Я слышу гул лечебницы: далекие и тревожные выкрики младшего персонала, звон колб и склянок, тяжелое дыхание пострадавших и умирающих - все сливается в монотонный белый шум, из которого вычленить хоть какой-то смысл совершенно невозможно.
Я - и не я вовсе.
Ощущаю себя лишь разбитым сосудом, чье содержимое - и магия, и воля, и память - тонкой струйкой уходит в щели сквозь скрипучие половицы.
И именно в тот гиблый и бессильный момент, когда я всецело готов к любым последствиям принятия окончательной энтропии собственного "я", неожиданно ощущаю ее присутствие.

Ментальный отпечаток Эллен невозможно спутать ни с чем. Он никогда не врывается в подсознание, лишь просачивается сквозь зазоры рухнувших щитов, как серебряный туман, несущий запах зимнего утра и горькой полыни. Даже если моя первая, инстинктивная реакция оказалась продиктована тем самым паническим страхом, который и заставил меня написать ту трижды проклятую записку.

Уходи.
Прошу тебя.
Тебе нельзя быть здесь...

Пытаюсь воздвигнуть хотя бы призрачное подобие окклюменционной стены, но моя пальцы - ментальные, неосязаемые пальцы - только и способны, что беспомощно скользить по зияющей пустоте.
Я обнажен перед ней изнутри.
Каждая моя мысль, каждый фрагмент того ужаса со стадиона, который я так старательно заталкивал в самые темные чертоги подсознания, теперь развернулся перед ней, как вскрытый анатомический атлас.
Она увидит буквально все: и черный пепел на моих руках, и то, как я дрожал, когда вливал последние капли резерва в мальчишку с остекленевшим взглядом.

А потом - лютая невыносимая боль.
Не моя - ее...

Она опускается на колени рядом с моим неподвижным телом. Ее прикосновения к моим вискам, словно два раскаленных клейма. Та самая легилименция высшего порядка, та самая грань, за которой начинается неразумное и горькое самопожертвование.
Я чувствую, как нить за нитью восстанавливается моя магическая структура.
Это ужасно мучительно.
Это похоже на то, как если бы кто-то заново сшивал разорванные нервные окончания без капли обезболивающего.
Каждый ее импульс приносит ясность, ну а вместе с ней - пугающее осознание того, какую непомерно высокую цену придется заплатить. Так происходит всегда, стоит отдать хотя бы каплю энергии, так необходимой тебе самому, чтобы просто выжить в океане чужой боли, который сегодня затопил Мунго до самых верхних этажей, включая всегда беспечный буфет.

Прекрати, Эллен.
Остановись!
Ты же разобьешься об меня.

Я кричу внутри собственного разума, бесполезно пытаюсь оттолкнуть ее ментальный поток, а она - неумолима. И в этом вся ее опасная суть, та тихая несокрушимая воля, которую я так часто принимал за обыкновенное упрямство. Каждая разорванная струна моего сознания, каждый мелочный страх, каждая пережитая боль... Все мои недомолвки, все отмалчивания в ответ на самые логичные, обоснованные и супружески законные вопросы, все минуты панического избегания и фактического бегства, мою вечную потребность контролировать все вокруг...
Все покорно дрожит под ее силой.
Все звучит так ровно.
Так чисто.

Мир обретает едва видимые краски. Сначала - лимонный цвет ее мантии. За ним - ослепительное свечение магических светильников под потолком. Запах дезинфекции и крови снова ударяет в ноздри, но теперь уже не вызывает тошноты.
Открываю глаза и обнаруживаю себя на кушетке в нашем кабинете, в нашей общей цитадели, а теперь еще и настоящем поле боя за мое возвращение. Тишина вокруг предельно давящая, стук сердца душит воздух и болезненно отдается в воспаленном сознании. А рядом ее дрожащие руки, бледные пальцы, тяжелое и прерывистое дыхание.
Она отдала все.
До последней капли.
Снова.

Приподнимаюсь на локтях, ощущаю как магия гудит в моих венах - чужая и близкая, ее собственная. Такая же теплая, жизненно составляющая, как она сама. У меня нет сил даже на праведный гнев, на скорбь своей слабости, событий этого бесполезного и проклятого квиддича. Все вспыхивает мгновенно и тут же гаснет, подавленный бессильной волной щемящей, несвойственной и пости физической нежности.

Она знает все, и даже больше.
Она знает - я не умею описывать несанкционированные эмоциональные ощущения, не умею, а то и вовсе не считаю нужным, говорить о собственных чувствах.
Каждый невысказанный порыв, принятый в социуме классифицировать любовью, всегда мне кажется слишком несодержательным, слишком общим, совершенно не подходящим для сложного психомагического конгломерата чувств, связывающих нас. Но стоит мне, не разобравшись в последствиях и впервые не разложив по строгим полкам причину и следствие, протянуть руку и коснуться ее волос... спутанных, пахнущих дымом и пылью...

- Ты... - мой голос едва слушается меня, срываясь на каждой произнесенной букве, - Почему вы никогда не слушаетесь?
Это должно звучать строго, бескомпромиссно, назидательно и безапелляционно, как заслуженный выговор старшего целителя.
А звучит исключительной мольбой.
Сжимаю ее ледяные руки в своих ладонях. Вижу истощенный ментальный профиль - она на грани обморока, ее личная психомагическая защита обесточена до критического предела.
Почему так вышло?
Почему она проигнорировала мой приказ немедля заблокировать камин?
Не из вредности же. Она знает - я без нее не справлюсь. И эта злополучная правота выжигает меня сильнее любого проклятия.

Осторожно перетягиваю ее к себе на кушетку, чертыхаясь каждому своему неловкому и нескоординированному движению. Чувствую, как она прижимается к моему плечу, как безвольно обмякает, окончательно сдаваясь усталости.
Я не в силах даже задумать о нарушенном Пакте, о несанкционированном воздействии, о лживых обещаниях и разрушенных договоренностях.
Корю себя, на чем свет стоит, но закрываю глаза, вдыхаю ее запах, пытаюсь запомнить момент абсолютной, кристально чистой близости.

Вся моя паническая забота, все мои попытки оградить ее от тяжелейшей реальности Мунго - все теперь кажется лишь тщеславным верхом высокомерия. Я сделал все, чтобы спасти ее от боли, не веря и не осознавая до конца, что самая невыносимая для нее боль - не иметь возможности разделить ее со мной.
- Пожалуйста, поспи... - в этом напрочь отсутствует какой-либо здравый смысл, все равно она меня не услышит. Но я все же шепчу, прижимая ее к себе так крепко, как только может позволить мое восстановление. - Я буду рядом, и никуда не уйду.

Невыносимо тревожно, предельно страшно безмолвно и устало созерцать темный угол кабинета. Чувствовать, как ее дыхание становится размеренным и ровным. Моя рука механически поглаживает ее плечо, а разум, лишь бы не сойти с ума, лишь бы сохранить хотя бы малую толику чего-то привычного, судорожно анализирует ущерб: сколько зелий для восстановления ей понадобиться, какие ловкие перестановки в графике дежурств я должен буду внести, чтобы она не подходила к пациентам как минимум неделю.

А где-то там, в глубине моей души, на тех самых разорванных лютневых струнах, все еще звучит та серебряная мелодия. Даже если мы снова замолчим - на месяца, а то и на долгие годы, я буду слышать ее всегда.
Даже если рухнет абсолютно все - от целостности магического мира до нашего собственного брака.
Если закрыть глаза, на долю секунд, всего лишь до момента, пока бригада на замену не исчерпает свой ресурс, и наша помощь снова не понадобится пострадавшим... Может быть, удастся провалиться в глубокий исцеляющий сон, в котором не будет чужой боли, не будет пепла и криков. Только единственно важное, единственно правильное ощущение теплеющей руки в моей...