На один день Атриум Министерства Магии превратился в филиал столичного кладбища: прижизненные портреты, висящие на стенах, обтянутых выцветшим, словно изображённые лица покойников, шёлком, казались нерушимыми надгробиями. Лишённые малейшего изъяна, они служили слёзными идолами, верой в которые стремились заглушить надвигающуюся бурю. Помпезность мероприятия, разбавленная скорбными, утешающими носы платками, отдавала незримой попыткой удержаться за власть. Отчаянно, как это делает птенец, выталкиваемый из гнезда своим лже-братцем — кукушонком. Но в то же время со свойственной предсмертию жестокостью, не щадящей ни убивающего, ни убиваемого.

Притаившийся у рамы чародей, облачённый в чёрную, с намёком на траурность мантию, беспристрастно наблюдал за фигурами собравшихся. Его длинные, достающие до спины волосы плавно перетекали в ткань, образуя единое, почти сливающееся с фоном целое. Пожалуй, мало кто на его месте был бы в восторге от происходящего: тоской и мрачностью окрасился каждый мазок, скрывающий досадные неровности полотен. Не самое желанное место и приятное для разговоров время, которое, однако, смуглолицему мужчине хотелось провести с наградой в виде пользы. И подоспевшей к утру статьи — в жертву «Ежедневному Пророку» нередко приносился агнец в виде сна. Смотрящий сквозь репортёра портрет, принадлежащий погибшему весной хит-визарду, украшала позолоченная рама, в размытой глади которой отражался оранжевый, подобный солнечному диску блокнот, восходящий за плечом владельца. А рядом с ним парило перо, такое же тёмное, как впитавшие горечь записи. 

Наконец, размеренное движение посетителей, напоминающее осенних мух, вот-вот готовых впасть в спячку, взбодрило прибытие госпожи Багнолд. Министр Магии, в сопровождении высокопоставленной свиты, продвигалась вглубь зала. Остриё, кружащее в густоте чернил и стращающее белизну бумаги, на полуслове остановилось. Кольца, венчающие «львиные» уши, увлечённо качнулись. Это была она — самая британская из британок. Холодная, властная и фундаментальная. Жена Этьена, любимца публики, игрока «Паддлмир Юнайтед», что своей «невзрачностью» сумела оттенить супруга. Не за одно мгновение, но после смерти Минчума — необратимо и основательно. В её приближающейся поступи — врождённое превосходство. С каждым шагом, дарованным старинному граниту, биение сердца поддавалось контролю. Сладко клокочущему вены, похожему на предвкушение и… хмельную негу? Последнее — не более, чем образ возбуждённой фантазии, нашедший отражение в незамеченной ведьмой ухмылке, явившейся одновременно и признанием, и брошенным без боя флагом. Eu me rendo, Senhora do inferno gelado!

— Какая эффектная женщина, — произнёс Ромейро, обратившись к спонтанно возникшему чародею. В его поставленном, удивительно мужском голосе теплился португальский акцент: непохожие на привычное звуки, украшающие окончания фраз. — В Европе не найдут достойный памятник, если новый министр магии разделит участь старого..., — кошачий шёпот донёс до незнакомца смелое заключение. — Да будет ведать об этом Господь!

Отредактировано Romeiro Amorim (2026-01-29 22:37:13)

Тихая, под стать мероприятию усмешка — реакция на мягкое замечание незнакомца. Белая, словно жемчуг, эмаль промелькнула сквозь створки пухлых губ, а волны эбеновых прядей горделиво взмыли к своду. Они, подобно чёрным мамбам, клубились на скате плеч, родня Ромейро с античной Горгоной (если бы та предстала перед Персеем в мужском обличии).

— Придите в церковь и увидьте, что я за неё молюсь, — заявил бразилец, попытавшись отразить посягательство мифа на правду. И, выхватив умственный щит оппонента, закрылся плотным слоем самоиронии. — Начиная с минувшей секунды, — беспечно добавил он и улыбнулся собеседнику в ответ. С загадкой, мерцающей на острие зубов. O britânico resolveu me interrogar? Vamos ver quanto tempo ele consegue ficar com a varinha dele. Стращаемый рукой бокал — пузырьки шампанского, выпиваемого чужой глоткой, соблазнительно кружились в голове — нуждался в скорейшем появлении двойника. Но мог рассчитывать, разве что, на компанию ярко-цитрусового блокнота, уставшего шуршать безответному перу.             

— Я прибыл из… Deutschland, — сделав акцент максимально «германским», чтобы пустить собеседника по ложному (и одновременно забавляющему) следу, латиноамериканский репортёр рассматривал лже-аврора: черты бесцветного лица показались необъяснимо знакомыми, будто неоднократно попадали под вспышки колдоскопов. Juro pela vida da minha mãe, eu já o vi antes. Аморим не спешил вытягивать из рукавов козырные карты, предпочитая оставаться в позиции немногословного наблюдателя: одежда, с неприязнью надетая Долоховым, выдавала в незнакомце магглорожденного. Стильного, независимого, старающегося идти в ногу со временем, а потому непросительно далёкого от чародейской моды. Бразилец знал, как выглядели типичные не-маги: его рукам не единожды доводилось снимать с них блузки, футболки и майки, не идущие ни в какое сравнение с целомудренными балахонами и мантиями, наводнившими Атриум.   

— Ромейро Аморим. Можно просто Ромейро, — отвергая английскую чопорность, отозвался корреспондент, а затем коснулся направленной к нему ладони. O nome Capper me soa familiar. Com certeza foi mencionado em um dos artigos. Talvez esse mago seja um confeiteiro galês?. Глаза иностранца, как два мускатных ореха, раскололись о холодный гранит, когда молодой господин преднамеренно заслонил походку Министра крылом пиджака. Que sujeito insolente! Você nem é amante dela... 

— Моя миссия заключается в том, чтобы не упустить детали вечера, — с уверенной (но ограниченной тоном показа) подачей пояснил волшебник, вальяжно указав виском на заметки, парящие возле портрета. — Редакция «Ежедневного Пророка» — к вашим услугам, — появление хитрого прищура… кто бы мог подумать, что полукровка играет от скуки? Осторожно и, несмотря на спрятанную под кожей насмешку, с азартом. Esse cara começa procurar pelo em ovo.

— Выбирая между стулом и креслом, обезьяна сядет на ветку, — остроумно подметил Ромейро, после чего его волшебная палочка перелистнула содержимое блокнота. — Мужчины созданы для того, чтобы любоваться женщинами, — добавил он тише, опустив наконечник в изгиб накидки. — Но если Вы больше предпочитаете живопись, Вам будет интересно узнать, что на соседней стене не достаёт полотна, — намекая на пустоту, зияющую подле Блишвик и Багнолд, строптивец ухмыльнулся. — Возможно, молодая особа, стоящая на отшибе зала, изобразила портрет незримыми красками. На особом, недоступном взглядам холсте, однако… сомневаюсь, что госпожа-министр уделила бы такому глупому перфомансу внимание, — не зная, к кому из присутствующих последовала Миллисент, газетчик свято верил — лидер Магбритании остановилась возле шедевра, которому не суждено стать увиденным.

Отредактировано Romeiro Amorim (2026-02-04 23:59:40)

Ромейро не задумывался о том, кого могли изобразить на исчезнувшем портрете. И был ли это портрет: волшебной кисти художника подвластно написать многое. Особенно, если она в руках молоденькой, владеющей даром предвиденья женщины. Пытливый взгляд, не теряя контакт с собеседником, изредка отклонялся, пытаясь уличить Александрию в робости. Красивая волшебница держалась стойко для своих лет. Особенно перед министром, хладнокровно поглотившим внимание окружающих. O coelho também permanece imóvel diante da jiboia, até cair em sua boca.       

— Губы британок слишком поджаты, чтобы свободно читать по ним, — беззлобно пошутил бразилец, пытаясь разбавить гнетущее, словно могильный камень, вмявшийся в спину гробовщика, чувство. Он не любил отравляющую воздух серость, которая, как виделось репортёру, давно смрадила над парками Лондона. Мероприятия, имеющие малейшую связь с траурностью, надолго оставались в памяти. Намного дольше, чем читаемые волшебниками статьи, написанные по очередному скорбному поводу. Eu não gostaria de ver os rostos nesses retratos em meus sonhos...

— Полагаю, вы говорите об усилении безопасности, — едва заметно для лже-аврора взмахнув палочкой, Ромейро приблизил к себе один из бокалов, проносимых на чёрном, с заметной каёмкой подносе. — Я думаю, что вам  лучше меня известно, кто наш враг, — приласкав гладь стекла подушечкой пальца, заметил брюнет. Открывшийся обзор на Багнолд, обвивающую бедняжку Блишвик кольцами удушающих речей, не мог остаться за мыслями мага. Ela é tão linda quando abre a boca. E tão assustadora quando permanece em silêncio. — Однако, если позволите, я перефразирую, — притаившись на полуслове, мужчина совершил маленький глоток, продлив спонтанную, щекочущую разум интригу. — Вам лучше меня неизвестно, кто стоит за всем, — накаляющая воображение пауза. — Этим, — жест в сторону портретов, с которых смотрели десятки загубленных в бою авроров и хит-визардов. Среди которых, очевидно, могли быть и убитые Антонином волшебники.

— Чем чаще охотник находит следы зверей, тем больше сомневается, кто их оставил, — коснувшись губами пригубленного сосуда, бразилец хмыкнул. — Наш лес такой большой: в нём очень просто… затеряться, — беспристрастные глаза отразили бледность Луиса. — Честно признаться, мне было бы интересно узнать ваше мнение, мистер Кэппер, — указательный палец отдалился от прозрачной стенки бокала, выказывая истинную заинтересованность. — Где бы вы спрятались в лесу, если бы были зверем, а не охотником? — безмолвие, последовавшее за невинным, на первый взгляд, вопросом, могло бросить тень как на самого Аморима, так и на того, кто с ним говорил. Но репортёру хотелось узнать хоть что-нибудь, что походило бы на упомянутую ранее сенсацию. Смуглая ладонь иностранца достала помявшуюся в кармане заметку, на колдографии с которой красовался старший аврор Джон Долиш. В окружении своих соратников и подчинённых, среди которых был и стоявший перед Ромейро колдун.

Отредактировано Romeiro Amorim (2026-02-22 16:21:26)

Ele é ou muito estúpido ou muito inteligente. Ромейро понимал, что его слова — на грани провокации. А мысли — достойное Азкабана преступление. Нагретые полуденным солнцем камни, которые вот-вот накроются тенью подозрений... Но любопытство было выше опасения: разговорить аврора, пусть и на довольно щекотливые темы, представлялось бразильцу занимательной целью. Подобное виделось лучшим исходом, в отличие от бессмысленного блуждания по Атриуму и выслушивания фальшивых, по-британски напускных речей.

— В вас говорит чародей, не склонный к анимагии, — выслушав позицию собеседника и насладившись вкусом напитка, крайне яркого для скорбного мероприятия, заметил Аморим, а после дружески разжал уголки губ, посвежевших от сладости алкоголя. — Вы не привыкли ждать и прятаться, чего не скажешь о недругах магической Британии, — рукава мантии колыхнулись близ стебля бокала, словно крылья ворона, собирающегося взлетать. — Если я озвучу своё мнение, вы можете посчитать меня одним из тех, за кем охотитесь, — вальяжно повернувшись к личине Долохова, мужчина поравнялся с глазами собеседника, завлекая его под толщу мыслей. — Я сильно сомневаюсь, господин Кэппер, что провластный журналист, которому поручили освещать сегодняшнюю выставку, может оказаться в списке ваших подозреваемых, однако, — слова стали тише, но прямолинейнее: заговорщические нотки расходились с содержанием озвученного.

— На месте зверя я бы выбрал шкуру, наподобие моей. Представьте, что может быть надёжнее, чем находиться перед самым носом у охотника. Намного ближе, чем дуло ружья, из которого тот способен выстрелить, — природное возбуждение подступило к горячему сердцу волшебника: он хорошо осознавал, что фривольностью фраз рискует нарваться на серьёзные неприятности. Но хождение по незримому канату, напоминающему заточённое лезвие, подогревало в висках живой интерес. — Разве не-маг, идущий в лес на волков, может себе представить, что погибнет не от клыков, а от укуса, скажем, мелкой-мелкой букашки? — угостив лже-аврора с подноса новых размышлений, иностранец кивнул головой и направился за мастером тёмных искусств. Перо и блокнот — верные спутники репортёра — устремились за чародеем.

— Поверьте, моя увлечённость министром не выходит за рамки профессионального интереса, — подвижная ухмылка подсказала, что сказанное всуе — ложь. — Сенсация больше похожа на то, что ищите вы. По долгу службы, разумеется, — в полтона усмехнулся Ромейро, проведя Антонину неочевидную параллель. — Она не такая, какой её привыкли видеть читатели. Она, — вновь устремившись к министру и «поедаемой» ей художнице, журналист замер. Промедление Пожирателя Смерти пришлось кстати: неустанные глаза уловили дыхание Блишвик, отчего спины коснулся желанный холодок. — Как та букашка, что прячется у всех на виду, — нижнюю губу строптиво вмяла твердь зубов, когда Багнолд убрала ладони за талию.

— И очень больно кусает…