День — или вечер? — просто очередной.
Николь так и не научилась различать время в этой палате. Окно выходит куда-то не на солнце, и свет за ним одинаково серый и ровный, словно Мунго нарочно отгородился от внешнего мира, чтобы у пациентов не было лишних напоминаний о том, как течёт жизнь где-то там, за стенами больницы.
Но её жизнь сейчас течёт здесь. Мучительно. Медленно. По капле.
Просыпалась она несколько раз. Первый — когда младший целитель приносила зелья, и Николь проглотила их, не глядя, только поморщилась от горечи. Второй — когда ужин поставили на тумбочку, и она с трудом заставила себя съесть хотя бы половину, потому что ложка в левой руке казалась неподъёмной, а правая всё ещё была бесполезна в своей повязке. Третий — просто так, от того, что тело затекло, а повернуться на бок оказалось целой задачей, требующей титанических усилий и мужества, чтобы не застонать вслух.
Сейчас она лежит на спине, глядя в потолок. Тот самый, с которого начала считать трещины ещё вчера. Их оказалось семнадцать. Или восемнадцать? Она сбилась со счёта и не была уверена, что это вообще важно. Просто нужно было за что-то зацепиться взглядом, пока мысли внутри превращаются в липкую вату.
Рука ноет.
Не остро, не так, как вчера, когда сознание вернулось и боль ударила первой. Сейчас это было тянущее, глухое присутствие. Как фоновая музыка, которую не можешь выключить, только музыка эта — чужая, непрошеная и напоминает о том, что она больше не целая.
Николь прикрывает глаза и снова видит сферу.
Чёрную. Холодную. Тянущуюся к ней, словно она знала, что Николь её заметит. Или наоборот — словно Николь сама потянулась туда, куда не надо было, и артефакт просто ответил.
«Попробуем».
Вот и попробовала.
Она сжимает пальцы здоровой руки в кулак — слабо, почти детским жестом. Разжимает. Смотрит на ногти, отросшие за прошедшие дни, на следы оставшихся красных лунок от них на ладони.
Взгляд скользит дальше. По руке, по больничной пижаме — слишком широкой в плечах и какой-то… не своей. По одеялу, которое кто-то поправил, пока она спала. По тумбочке. Там стоит стакан с водой, кувшин, коробочка с леденцами.
Леденцы.
Николь тянется к ним здоровой рукой, открывает крышку, достаёт один. Жёлтый, мутноватый, домашний. Имбирный. Она кладёт его в рот, и вкус — острый, сладкий, живой — вдруг прочищает что-то внутри. Не в горле даже, а где-то глубже.
Николь медленно рассасывает леденец, катает его по языку, чувствует, как сладость липнет к нёбу. И думает, что Мартин, наверное, прав. В каком-то профессиональном смысле прав. Но это «профессионально» сейчас не достаёт до того места, где внутри всё перемолото в пыль. Потому что там, в этой пыли, лежит не просто собственная гордость и болезненное ощущение провала. Там лежит что-то, что она даже назвать не может.
Может быть, стыд?
Не за то, что испугалась. А за то, что испугалась недостаточно, чтобы отступить. И за то, что отступать было некуда. И за то, что она вообще оказалась в ситуации, где отступать некуда — это, наверное, тоже её ошибка. Профессиональная ошибка. И кто-то заплатил за это больше, чем она.
«Есть потери».
Мартин не сказал сколько. Не сказал кто. Не сказал, были ли среди них дети. Не сказал, была ли там Аврора, или те, с кем она, Николь, была близка.
Он вообще ей, по сути, ничего не сказал.
Но теперь мысль о подруге застревает где-то под рёбрами, и Николь закрывает глаза, чтобы не видеть белый потолок. Аврора. Она ведь тоже была там, на стадионе. Но Николь не знает, жива ли её подруга. Не знает, ранена ли. Не знает, лежит ли она сейчас в такой же палате, в такой же чужой пижаме, смотрит ли в такой же потолок.
И спросить не у кого.
Целители к ней заходят с дежурными улыбками и лишь повторяют, как заговорённые, что ей не нужно волноваться.
Но что, если Мартин ей ничего не сказал, потому что Аврора среди тех, кого он назвал «потерями»?..
Она обрывает эту мысль. Просто не даёт ей сформироваться до конца, отбрасывает в сторону от себя.
Леденец кончается, а взгляд Ники падает на собственную руку: на повязку, на бесполезные, неподвижные пальцы, которые не слышат и не слушаются её.
— Ну и что мне теперь с этим всем делать? — шепчет она тихо, обращаясь непонятно к кому. К руке. К себе. К потолку.
Потолок молчит.
И Николь снова закрывает глаза. Усталость — не физическая даже, какая-то совсем другая — наваливается, и она не сопротивляется. Просто позволяет себе провалиться в это состояние, как в яму.

Сон был пустым — ни мыслей, ни картинок, ни даже того липкого, серого забытья, в котором она провалялась предыдущие дни. Просто провал. Тишина. И из этой тишины возвращаться не хотелось, потому что там, в ней, не было ни боли, ни стыда, ни этого белого потолка, который она уже возненавидела.
Но чья-то рука коснулась её щеки.
Прикосновение было почти невесомым, но оно выдернуло Николь на поверхность, заставило кожу ощутить прохладу, а ноздри — уловить запах. Что-то… металлическое. И хорошо ей знакомое.
Она знала эти запахи. Как узнала и голос, тихий, с надрывом, который его обладательница, наверное, пыталась спрятать:
— Эй, спящая красавица. Моргни один раз, если тут тебя держат в заложниках.
Николь не сразу открывает глаза. Сначала просто улыбается — как-то рефлекторно, самыми уголками губ. Тем привычным, автоматическим жестом, который не требует усилий. Потом поднимает веки, и взгляд её оказывается мутным, расфокусированным, но быстро находит Аврору.
— Я готова моргнуть сотню, — голос хриплый, срывающийся, но Ника всё равно пытается придать ему ту самую, привычную ноту лёгкости, — тысячу, а то миллион раз, если ты украдешь меня отсюда и увезешь куда-нибудь на Фарерские острова. Лучше пасти до конца жизни овец, чем пролежать здесь ещё хотя бы неделю.
Она даже пытается приподняться на локте — по привычке, по рефлексу, по той дурацкой потребности казаться, что она в порядке, но тело не слушается. Локоть подкашивается, плечо отзывается тупой болью, и Николь падает обратно на подушку, тихо охнув сквозь зубы.
— Чёрт, — сдавленно выдыхает ведьма, — я планировала это сделать более грациозно.
Леденец давно кончился, но во рту всё ещё сохранился привкус имбиря и сладости. И Николь проводит языком по нёбу, собираясь с мыслями, а потом поворачивает голову к Авроре.
И вот тут маска трескается.
Потому что она видит подругу. По-настоящему. Не силуэт в дверях, не тень на краю зрения, а всю её. Настоящую и живую. Но с глазами — слишком глубокими, слишком тёмными, — в которых плещется что-то такое, что Николь быстро узнаёт и слишком хорошо знает. Потому что оно плещется и в ней самой. Такое же или очень похожее.
Улыбка сползает с её лица, как старая маска, которую наконец разрешили снять. И остаётся просто Ника. Уставшая. Сломанная. Напуганная.
Она смотрит на подругу несколько долгих секунд, и в глазах у неё становится влажно, но она моргает, отгоняя, не позволяя себе слёз и эмоций. И привычное «Я в порядке» встаёт поперёк горла. Она не может этого сказать. Не сейчас. Не Авроре, которая выглядит так, будто сама прошла сквозь Ад и пришла сюда, потому что больше идти было некуда.
Или потому что она должна была сюда прийти.
— Представляешь, мне Анабель передала имбирных леденцов, — говорит она немного невпопад, потому что не знает, о чём ещё говорить. Или о чём говорить было бы правильно. — Мистер Уоррингтон принёс. Если хочешь, то тоже угощайся, они и правда неплохо бодрят.
И снова пауза, в которую Николь смотрит на свои пальцы, а потом снова поднимает взгляд на Аврору.
— Ты… — голос снова предательски срывается, и Ника делает глубокий вдох, чтобы его выровнять. — Ты как? — спрашивает, и это звучит слишком просто, слишком плоско для всего того, что она на самом деле хочет знать.
Она поднимает здоровую руку, кладёт её поверх одеяла, ладонью вверх. Не прося. Предлагая.
— Ты как, Рори? — повторяет тише.

Ника смотрит на то, как Аврора смеётся — коротко, надломленно, но искренне, — и что-то в груди у неё оттаивает. Совсем чуть-чуть, но этого хватает, чтобы вспомнить, что мир там, за этими стенами, всё ещё существует, всё ещё живой.
Она слушает про Фарерские острова, про работу, про то, как Рори «обтесала углы» в отчаянии, и понимает, что подруга говорит сейчас о том, как боялась. И Николь кивает, не перебивая, потому что знает: иногда слова нужны не для ответа, а чтобы выдохнуть их и выпустить таким образом наружу то, что давит изнутри.
А потом Аврора начинает рассказывать про потолок, и Ника замирает.
Она знает эту историю. Не в деталях — Аврора не из тех, кто разбрасывается подробностями, — но знает про первого напарника. И… чем всё закончилось. Сама Николь тогда была ещё стажером, меньше года обживавшимся в Отделе и выгрызавшим себе право находиться на службе. И сейчас, когда Рори говорит об этом, Ника чувствует себя так, будто касается старого, почти затянувшегося шрама, который всё ещё болит, если надавить.
Сейчас Аврора нажимает на него сама.
И Ника не знает, что сказать. Не знает, есть ли слова, которые могли бы сделать всё это менее тяжёлым.
Не знает, как сказать, что она не Джонатан. Ведь, по сути, это всё равно не даёт никаких гарантий, что следующее дежурство не станет последним. На Чемпионате ведь тоже не ждали ничего подобного — они готовились. И они были готовы. Но, как выяснилось, недостаточно.
Потом Рори переключается. Достаёт из сумки книгу, пироги, мармелад, орешки. И Ника с каждой новой вещью чувствует, как в груди разливается что-то тёплое и совершенно невыносимое одновременно. Потому что это так по-аврориному — собрать целую корзину внимания, любви, заботы и вывалить её на тумбочку, делая вид, что это просто так, по пути.
— Предсказания? — переспрашивает Ника, разглядывая обложку. — И Малкольм сказал, что от этого можно умереть? Ну, значит, у меня хотя бы будет весёлая смерть. Представляешь, откроют палату, а я лежу с улыбкой до ушей. Целители потом гадать будут: то ли передозировка зельями, то ли юмор у меня настолько плохой.
Но когда форточка открывается и в палату врывается воздух — живой, прохладный, пахнущий травой и чем-то ещё, что напоминает о нормальной жизни, — Ника закрывает на секунду глаза, позволяя себе просто вдохнуть. Полной грудью, насколько это возможно с недавно сросшимися рёбрами. И выдыхает с тихим, почти беззвучным: «Спасибо».
А потом на одеяло ложится несколько выпусков газет и её волшебная палочка.
Ника смотрит на неё, и на секунду в палате становится очень тихо. Она протягивает здоровую руку, касается кончиками пальцев — осторожно, почти благоговейно. Берёт. Чувствует знакомую тяжесть, тепло, отклик где-то глубоко, в самом нутре.
— Думала, что придётся новую покупать, — голос у неё вдруг становится совсем тихим, почти детским. — А я к этой привыкла. Столько лет вместе… сроднились уже.
Она крутит палочку в пальцах, смотрит на свет, и улыбка выходит немного дрожащей.
— Не волнуйся, — говорит она, пряча её под подушку движением, которое явно требует от неё усилий, — не сбегу. По крайней мере пока что.
А потом наступает момент, которого она ждала и боялась одновременно. Вопрос «Как ты?» повисает в воздухе и от него не скрыться, и Аврора перестаёт быть той самой несгибаемой Рори, которую все знают.
Ника видит, как лопается маска. Видит этот разлом — глубокий, кровоточащий. Видит, как подруга берёт её за руку, как плечи опускаются под весом, который Ника даже не может представить.
И когда Аврора говорит «Я боялась потерять тебя», когда слёзы текут по её щекам, а голос ломается на словах «человека, которого люблю», — Ника чувствует, как собственные глаза начинает жечь.
Она не плачет.
Ну, почти.
— Ну вот, — голос у неё хриплый и какой-то чужой, — значит, всё совсем плохо. Раз мистер Уоррингтон принёс мне леденцы от жены, потому что я чуть не подорвалась на артефакте, а мистер Урхарт спаивает тебя, потому что ты…
Она замолкает, потому что горло перехватывает. Сглатывает, чувствуя комок, который никак не хочет уходить.
— Потому что ты слишком много на себя берёшь, — договаривает она тише. — Как всегда.
И она чуть крепче сжимает ладонь Авроры.
— Упрямство — это семейное, — говорит Ника, и в её голосе проскальзывает что-то странное, слишком личное. Она смотрит на Аврору, и в её взгляде мелькает тень чего-то, что она не хочет сейчас обсуждать. Не может. Не здесь и не сейчас.
Ника переводит дыхание, и её пальцы на секунду сжимаются сильнее.
— Ты знаешь, — начинает она медленно, подбирая слова, которые даются ей сейчас непросто, потому что говорить о таких вещах она никогда не умела. Не учили. Не привыкла. — Я всегда считала, что со мной что-то не так. Что я не умею быть… ну, правильной. Другом там, или кем ещё. В школе у меня не было подруг, я как-то рассказывала… А потом появилась ты. И я всё думала: как так вышло, что ты, такая вся… — выпуская ладонь Авроры, она машет здоровой рукой, пытаясь изобразить неописуемое, — согласилась со мной возиться? А потом перестала думать. Просто приняла как данность, что ты есть. И что это… важно для меня. Очень.
Она замолкает, потому что слова кончились. Или потому что их слишком много для одного раза. Или потому что если она продолжит, то заплачет по-настоящему, а этого ей сейчас совсем не нужно.
Вместо этого Ника смотрит на их снова переплетённые пальцы, поднимает взгляд на лицо Авроры — мокрое, живое, настоящее.
— Я тоже боялась, — признаётся она почти шёпотом. — Пока не знала, жива ли ты. Думала, если ты среди… — Она не договаривает, обрывает себя. — А потом ты пришла. И знаешь, — её голос чуть крепчает, в нём просыпается что-то от прежней Ники, той, которая шутит про овец и строит планы, — я подумала: ну раз ты смогла сюда пробраться после всего, значит, мы ещё повоюем. Обе. Даже если одна из нас сейчас лежит и не может нормально ложку держать, а вторая…
Она замолкает, всматриваясь в лицо подруги.
— Вторая выглядит так, будто не спала неделю, питается одним упрямством и пришла сюда не потому, что у неё было свободное время, а потому что иначе бы просто развалилась. Я права?
Вопрос повисает в воздухе, и Ника не отводит взгляда. Она не ждёт ответа — не сейчас, когда Аврора и так сказала больше, чем обычно говорит за полгода. Но она хочет, чтобы Рори знала: она её видит. И это не делает её слабой.
— Ты говоришь, что я упрямая, — Ника кривит губы в подобие улыбки. — А сама? Кто из нас, скажи на милость, в одиночку тащит на себе полдепартамента, ходит на рейды, изображает из себя несгибаемую статую и при этом умудряется найти время, чтобы притащить в больницу пироги, книжки и чью-то палочку, потому что знает, как это важно? Это, знаешь ли, не просто упрямство, а целый диагноз.
Она переводит дух. Силы кончаются — разговор, даже такой, отнимает их с пугающей скоростью, но Ника не отпускает руку Авроры и не собирается быстро отступать.
— Я не знаю, что там случилось, пока я тут лежала, и не буду спрашивать, если ты не захочешь рассказать сама. Но я хочу, чтобы ты знала: тебе не нужно справляться со всем одной. Ты же знаешь это?