Больницы везде пахли одинаково. Не зельями - это было бы слишком просто. Зелья, как люди, умели притворяться чем угодно: мятой, дымом, тухлыми яйцами, лавандой, мокрой землёй, сладостью, от которой сводило зубы. Нет, больницы пахли иначе. Они пахли ожиданием.

Ожиданием за закрытой дверью. Ожиданием у стойки, где перо скребло по пергаменту медленнее, чем билось сердце. Ожиданием в коридорах, где люди говорили вполголоса не из уважения к тишине, а потому что громкий голос мог разбудить страх. Ожиданием ответа от целителя, письма от родственников, чуда от магии и, гораздо чаще, плохой новости, которую почему-то всегда произносили мягко.

Лоренцо не любил больницы. Он не позволял себе этой нелюбви. Это было бы непрофессионально, а он с юности привык считать непрофессиональным всё, что мешало делать работу. Но нелюбовь всё равно жила где-то под рёбрами - тихая, упрямая, старая. В детстве он видел, как в белых палатах взрослые люди становились маленькими, а сильные семьи - беспомощными. Позже, уже на службе, он понял, что у любой катастрофы есть второе место действия: сначала площадь, дом, улица, поле боя; потом - больница. Там смерть уже не кричала. Там её записывали в журнал.

В больнице Святого Мунго было многолюдно. Слишком многолюдно даже для больницы, пережившей последние недели. В холле двигались ведьмы и волшебники с перевязанными руками, с потухшими лицами, с глазами людей, которые ещё не решили, считать ли себя спасшимися. У одной пожилой волшебницы левое ухо время от времени выпускало тонкую струйку дыма. Она сердито отмахивалась от него сложенным номером «Ежедневного пророка». Мальчик лет десяти держал в ладонях стеклянную банку с какой-то зеленоватой вспышкой внутри и плакал без звука, пока мужчина рядом пытался объяснить привет-ведьме, что «оно само туда залезло». С потолка спустилась служебная записка, развернулась перед молодой целительницей и, не дождавшись внимания, обиженно хлопнула её по носу.

В другое время всё это могло показаться почти забавным. Но не сейчас. Сейчас любая странность здесь была частью большой усталости.

Лоренцо шёл рядом со старшим целителем, не задавая лишних вопросов. Он уже представился, показал документы, выслушал короткое объяснение о загруженности отделений и о том, что «по иностранным гражданам лучше обращаться через администрацию, но администрация сейчас просит действовать быстрее». Последняя фраза была произнесена с таким выражением лица, с каким люди обычно говорят: «Мы все понимаем, что порядок существует, но сегодня он не успел прийти на работу». Он не возразил. В первые дни после катастрофы порядок почти всегда становился роскошью. Главное, чтобы роскошью не стала правда.

Больница жила сразу в нескольких временах. Где-то ещё продолжалась ночь Чемпионата: в бреде, в ожогах, в обрывках памяти, в фамилиях, которые не отвечали на зов. Где-то уже начинался следующий день: документы, запросы, списки, вопросы от иностранных ведомств, осторожные лица чиновников, письма родственников. А где-то, возможно, уже копилось то, о чём пока никто не хотел говорить вслух: ошибки, пропуски, чужие имена в неправильных графах, пациенты, которых перевели слишком быстро, и вещи, которые вернули не тем людям.

Лоренцо приехал именно за этим «где-то». Не для того, чтобы мешать целителям. Не для того, чтобы изображать важность при раненых. И уж точно не для того, чтобы превращать больничные коридоры в продолжение министерского кабинета.

Но после таких происшествий списки редко лгали целиком. Они ошибались. А ошибка, если её не заметить вовремя, иногда становилась удобнее лжи.

Старший целитель остановился у стойки и позвал:

- Кегг.

Лоренцо перевёл взгляд.

Девушка в белом халате была молода; слишком молода, подумалось ему, для такой усталости в плечах. Впрочем, последние недели, вероятно, быстро учили возрасту тех, кто носил на груди больничный значок. Светлые волосы, внимательные глаза, лицо человека, который уже понял: если позволять каждой чужой боли входить слишком глубоко, к концу смены от тебя самого ничего не останется.

Она подошла. Старший целитель представил его коротко, почти на ходу, и так же быстро исчез, оставив за собой ощущение человека, которого ждут сразу в трёх местах и ещё в двух уже ругают за опоздание.

Лоренцо остался перед Леоной Кегг.

Он не спешил отвечать. В больницах торопились все, и потому человек, который не торопился без нужды, иногда казался вежливее, чем тот, кто засыпал вопросами с порога. Он чуть склонил голову. Не низко, но достаточно, чтобы жест не выглядел формальностью, брошенной между делом.

- Лоренцо Витале, - произнёс он. - Можно мистер Витале. Или синьор Витале, если вам захочется доставить удовольствие моей покойной бабушке, которая считала, что языки других народов существуют главным образом для того, чтобы в них неправильно произносили итальянские фамилии.

Он сказал это спокойно, почти сухо. Шутка была не столько шуткой, сколько маленькой уступкой месту, где людям и без того хватало тяжёлого.

Затем взгляд его на мгновение скользнул по коридору за её плечом: двери палат, движение белых халатов, тень пациента за полупрозрачной ширмой, перо на стойке, которое продолжало писать, хотя рядом уже никто не стоял.

- Отделение покажете позже, если у вас останется время и терпение, - добавил он. - Сейчас мне важнее понять не географию этажа, а порядок записей.

Он говорил негромко. В больнице слишком многие слушали не потому, что хотели, а потому что боялись услышать своё имя.

- Мне нужны сведения по пациентам, поступившим после Чемпионата с последствиями тёмных заклятий, проклятий, ментального воздействия или повреждений неясного происхождения. Не только по итальянским гражданам. По всем иностранцам, чьи данные передавались или должны были передаваться через международные каналы.

Лоренцо сделал паузу, чтобы это не прозвучало как требование вывалить на стойку половину больничного архива.

- Особенно меня интересуют три категории: неопознанные, переведённые в другие отделения без ясной причины и те, чьи личные вещи были оформлены отдельно от медицинской карты.

Последнее он произнёс чуть мягче.

Вещи умерших и раненых всегда становились опасной частью дела. Люди думали, что улики это кровь, палочки, следы чар, последние слова. Иногда да. Но чаще всё начиналось с пуговицы, кольца, пустого кошелька, билета на матч, детской заколки или письма, которое почему-то оказалось не в том конверте.

- Я понимаю, что вы целитель, мисс Кегг, а не архивариус и не служащая Международного отдела. И я не намерен усложнять вам смену больше необходимого.

Он чуть повернул ладонь - открытый, сдержанный жест. Нее просьба и не приказ.

- Но мне нужен человек, который знает это отделение не по схеме на стене. Кто поступал. Кого переводили. Кого называли чужим именем, пока не разобрались. Кто пришёл в себя и начал говорить на языке, который никто рядом не понял. Кто, наоборот, замолчал.

Лоренцо снова посмотрел на неё прямо, но без давления. В его взгляде была внимательность, не похожая на праздное любопытство. Так смотрели не на препятствие и не на младшую сотрудницу, а на человека, который, возможно, видел больше, чем ему позволяли считать важным.

В коридоре кто-то закашлялся. Кашель оборвался тихим хлопком заклинания. Где-то щёлкнула крышка медицинского ящика. Перо на стойке перестало писать и само свернуло пергамент в аккуратную трубку.