Джеймс шёл за профессором МакГонагалл по каменным коридорам замка, и его шаги были тихими — почти неразличимыми на фоне гулких, решительных шагов декана Гриффиндора. Он не оглядывался на любопытные взгляды, которые следовали за ними из-за углов и приоткрытых дверей классов. Не сжимал кулаки. Не пытался оправдаться или спорить.

Ему было наплевать.

Не то безразличие, которое рождается от усталости или страха, — нет. Это было что-то другое. Глухое, тяжёлое, словно внутри выгорело что-то важное, и теперь там осталась только пустота и тлеющие угли. Джеймс знал, что поход к директору — крайняя мера. Возможно, последнее предупреждение. Все в школе это знали.

Но ему было всё равно.

Потому что он сделал бы это снова. С той же яростью. С тем же холодным, слепящим гневом, который залил всё, когда он услышал это слово. Когда увидел, как Лили отшатнулась — не физически, но что-то дрогнуло в её глазах. И Снейп, этот мерзавец, который вечно крутился рядом с ней, вечно смотрел исподлобья, вечно лез туда, где ему не место, — он посмел назвать её так.

Джеймс молчал, пока они поднимались по винтовой лестнице к кабинету директора. Профессор МакГонагалл обернулась у самой двери, и её взгляд был жёстким, почти стальным, впрочем, как и голос. И всё, что он ответил на её слова, было:
— Да, профессор, — ровно, не отводя взгляда.

Она выдержала паузу, будто ждала, что он возразит или попытается как-то оправдаться. Но Джеймс лишь кивнул. Один раз. Коротко.
Минерва вздохнула — устало, разочарованно — и открыла дверь.

Джеймс вошёл в кабинет, и первое, что он заметил, — это золотистый свет, заливающий комнату. Тёплый, почти сонный. За окном догорал день, и было в этом что-то неправильное — слишком мирное, слишком спокойное, словно мир вокруг не замечал, что внутри Джеймса всё ещё бушует буря.

— Добрый вечер, профессор Дамблдор, — сказал он, остановившись у порога. Голос был ровным, спокойным, в чем то даже обычным.

Директор жестом указал на кресло, но Джеймс не пошёл к нему. Вместо этого он сделал несколько шагов вперёд, останавливаясь напротив Дамблдора, и сцепил руки за спиной в замок. Поза была напряжённой, но не вызывающей. Он не собирался садиться. Не собирался прятаться за удобной мебелью или смазывать углы разговора.

На щеке ещё алел тонкий порез — след от рассекающего заклинания Снейпа. Целитель сказала, что за пару визитов всё заживёт, но сейчас он саднил, напоминая о том, как кровь залила рубашку, как он даже не заметил боли, потому что ярость была сильнее.

Фоукс встрепенулся на жердочке, и в воздухе разлился запах сандала. Джеймс поднял взгляд на директора — на того высокого, спокойного волшебника, который сидел на краю стола, словно это была самая обычная беседа, а не разговор о том, что может решить его судьбу в Хогвартсе.

— Профессор МакГонагалл рассказала мне, что произошло, — сказал Дамблдор ровным голосом, без привычной теплоты. — Но я хочу услышать это от тебя.

Пауза. Джеймс не спешил отвечать. Он смотрел на директора, тщательно подбирая слова — не для того, чтобы солгать, а чтобы сказать именно то, что от него ждали. То, что все уже решили, что он есть.

— Мне было скучно, — произнёс Джеймс наконец, и голос его был глухим, почти безразличным. — Я заметил Снейпа. Докопался до него под всеобщее внимание. Унизил, сняв штаны и продемонстрировал своё превосходство.

Он сказал именно это. Коротко. Ясно. Без прикрас.

Он не сказал «нам было скучно». Не упомянул Сириуса, Ремуса или Питера. Они уже получили свою долю гнева от МакГонагалл — этого было достаточно. Он не собирался подставлять друзей под ещё один удар. Он всегда брал на себя. Всегда был первым, кто вставал перед последствиями. Он не рассказал, как его разъедала ярость, когда в их конфликт встряла Лили. Когда Снейп, этот хрен, который вечно крутился около неё, вечно смотрел на неё так, будто она принадлежит ему, вечно кипятил Джеймса одним только своим присутствием и этими тёмными наклонностями, которые он изучал вне уроков, — когда он посмел бросить в её сторону слово «грязнокровка».

И пусть Лили не нужна была защита. Пусть она сама могла за себя постоять — Джеймс знал это лучше, чем кто-либо. Но внутри что-то перевернулось. Что-то оборвалось. И он не справился с этими эмоциями.

Его не остановила даже собственная кровь, которая залила рубашку. Ему было важно сделать Снейпу больно. Так же больно, как он сделал Лили.
Но этого Джеймс не сказал. Он стоял напротив Дамблдора, сцепив руки за спиной, и смотрел прямо на него — не вызывающе, не дерзко, просто ровно. Он не собирался перечить или убегать. Он знал, почему стоит здесь сейчас. И не собирался скидывать ответственность на чужие плечи.

Он никогда этого не делал.

Он любил внимание, любил быть в его центре, любил делать дни запоминающимися. Он часто шутил, возможно, даже жестоко — но всегда по своим меркам. Но больше всего он ценил то, что ему дорого. И если кто-то издевался над теми, кто ему не безразличен, он первым шёл защищать. Он не был ни плохим, ни хорошим. Он был подростком, который не всегда знал, как развеять скуку или куда выместить свои эмоции. И сейчас он стоял перед Дамблдором и ждал. Ждал приговора. Ждал урока. Ждал того, что скажет ему этот человек, который всегда видел больше, чем показывали.

Когда Дамблдор повторил его слова про скуку — так спокойно, так вдумчиво, словно взвешивая их на невидимых весах, — Джеймс почувствовал, как челюсти сами сжимаются, зубы скрипят, а в висках что-то болезненно пульсирует.  Он быстро взял себя в руки. Выдохнул. Расслабил скулы. Но под маской спокойствия, которую он пытался удержать, бушевала та самая буря — та, что не затихла после драки, не выгорела под взглядом МакГонагалл, не рассеялась по дороге к кабинету директора. Она всё ещё была здесь. Живая. Рвущаяся наружу.

Дамблдор был не глуп. Более того — он был слишком внимателен. Он многое знал, многое пережил, и, кажется, разгадать Джеймса ему труда не составило. Но Джеймс молчал как партизан. Не рвался с ответами, не оправдывался, не пытался защитить себя перед последствиями. Он просто стоял. Ждал. Чувствовал под собственным безразличием непроходящую ярость и острое, почти физическое желание вернуться в тот момент — и врезать этому патлатому ещё сильнее.

Сперва Джеймс лишь пожал плечами. Не дерзко. Просто так — словно это был единственный жест, который он мог себе позволить.

— Дело не в зрителях, профессор, — произнёс он наконец, и голос его был глуше, чем прежде. — Я знаю, что меня заносит иногда. Знаю, что некоторые мои поступки могли быть иными. Но я не могу реагировать на Снейпа иначе. Не теперь.

Его превосходство — если оно вообще было — закончилось там. В тот самый момент, когда из уст Снейпа вылетело это слово. Грязнокровка. Джеймс умел быть простым. Умел не создавать проблем. Умел быть паинькой настолько, что профессор Флитвик однажды с удивлением спросил, не заболел ли он. И он не был глупым, чтобы чувствовать хоть какое-то превосходство рядом с Дамблдором. Это было невозможно. Нелепо. И там на озере обычная скука быстро сменилась попыткой защитить того, кто был не безразличен.

— Я не ощущаю превосходства, — сказал Джеймс, и слова вырвались быстрее, чем он успел подумать. Словно внутренняя буря пробила брешь в его защите и выплеснула наружу то, что он пытался держать при себе. — Я ощущаю только злость к нему. И безразличие к последствиям для себя.

Он замолчал. Понял, что сказал больше, чем хотел. Но было уже поздно. Слова повисли в воздухе — тяжёлые, обнажённые, почти болезненно откровенные. Джеймс не отвёл взгляда. Не опустил глаза. Он стоял, всё так же сцепив руки за спиной, и смотрел на Дамблдора — не как провинившийся студент, а как человек, который только что признал нечто важное. Что-то, чего сам не ожидал услышать от себя.

Фоукс тихо щёлкнул клювом, и золотистый свет в кабинете, казалось, стал ещё мягче. Но Джеймсу было не до этого. Внутри всё ещё горело. Всё ещё болело. И он не знал, как это остановить.

Джеймс молчал. Слишком долго для того, кто обычно реагировал быстро и резко. Он смотрел на протянутый пергамент, не беря его сразу, словно взвешивал не только предложение Дамблдора, но и самого себя — того, кем он был минуту назад, и того, кем мог стать, если согласится.
Безразличие к собственной судьбе. Опасное чувство. Лёгкая мишень.

Слова директора отозвались где-то глубоко, там, где Джеймс предпочитал не копаться. Он не был безразличен к жизни — нет, это было бы слишком просто. Он был безразличен к последствиям, когда речь шла о ней. О Лили. О том, что кто-то посмел назвать её этим словом. И вот это — это и пугало его больше, чем любое наказание.

Он ждал. Ждал приговора. Ждал, что сейчас последует тот самый разговор — про ответственность, про последствия, про то, что он подвёл Гриффиндор, себя, друзей. Ждал угроз об исключении. Письма родителям. Вызова к МакГонагалл с очередной лекцией про то, как он разочаровал её ожидания. Он был готов ко всему этому. Готов стоять и слушать. Готов принять. Потому что, если честно, ему и правда было всё равно. Но он не ждал того, что предложил ему директор.

Слова долетали до него медленно, будто сквозь туман. Он смотрел на директора, на записку, которую тот протянул ему, — и не мог поверить. Это было... нелепо. Невозможно. Он только что признался в том, что ему всё равно на последствия, что его несёт, что он не может совладать с собой, — а Дамблдор... предлагает ему поехать куда-то? С ним? На дело?

Внутри что-то дрогнуло.

Буря, которая бушевала ещё секунду назад, внезапно затихла. Не исчезла — нет. Она просто... замерла. Застыла. Словно пытаясь осознать, что только что услышала. И в этой тишине, в этой паузе, появилось что-то новое. Что-то, чего Джеймс не ожидал почувствовать.

Недоверие. А затем...любопытство.

Наконец, Джеймс медленно протянул руку и взял записку. Пробежал глазами по строчкам. Старая магия. Могильная жуть. Восточный склон. Это было не скучно. Это было совсем не скучно. Потому что это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Потому что Дамблдор не мог просто так взять и предложить ему это. Потому что где-то должен быть подвох. Урок. Мораль. Что-то, что сделает это не приключением, а ещё одной лекцией про ответственность. Но даже если так... это всё равно было лучше, чем сидеть здесь. Лучше, чем отработки. Лучше, чем письмо родителям. Лучше, чем смотреть в потолок спальни и думать о том, как сильно он хотел врезать Снейпу ещё раз.

Джеймс поднял взгляд на Дамблдора. Директор смотрел на него поверх очков-половинок — спокойно, выжидающе, словно и правда давая ему выбор. И это было странно. Очень странно. Настолько, что Джеймс не удержался.

— Серьёзно? — вырвалось у него прежде, чем он успел подумать.

Голос прозвучал чуть выше, чем он хотел. Удивлённо. Почти по-детски. Но ему было всё равно. Потому что это было действительно удивительно. Прийти в кабинет к директору после драки — и уехать на дело. Вместо скучного наказания. Вместо нотаций. Даже если оно последует потом, это всё равно было в сотни раз круче всего остального.

Будет что рассказать потомкам,- мелькнуло в голове, и Джеймс едва сдержал усмешку.

Он протянул записку обратно Дамблдору. Чуть решительнее, чем стоял здесь минуту назад. Внутри всё ещё клубилось что-то смутное — остатки ярости, недоверие, любопытство, — но теперь это не было бурей. Это было что-то другое. Что-то управляемое.

— Согласен, — сказал Джеймс, и в его голосе впервые за весь разговор прозвучала твёрдость.

Не дерзость. Не безразличие. Твёрдость.

Он не знал, что его ждёт в тех пещерах. Не знал, зачем Дамблдор на самом деле берёт его с собой. Не знал, будет ли это уроком или чем-то ещё. Но одно он знал точно: там, в горах, у старых захоронений, хотя бы будет что-то другое.

И, может быть, этого было достаточно.

Джеймс шёл за Дамблдором, и с каждым шагом что-то внутри него менялось.
Не резко. Не так, чтобы он вдруг забыл о том, что происходило час назад — о Снейпе, о словах, о ярости, что всё ещё тлела где-то на дне. Нет. Она никуда не делась. Но теперь она была... меньше. Тише. Словно кто-то убавил громкость, позволив другим звукам пробиться сквозь белый шум.
Любопытство. Предвкушение. Неизвестность.

Вопросов было много, но он их не задавал. Просто шёл. Смотрел на широкие шаги Дамблдора, на мягкое шелестение его мантии. И чувствовал, как внутренние ледники постепенно начинают таять.
Злость никуда не ушла. Но теперь она была не единственным, что он ощущал.

Когда они остановились за воротами школы, и Дамблдор протянул ему руку, Джеймс на мгновение замер.
Аппарация. Он читал о ней. Знал теорию — сжатие пространства, перемещение через пустоту, риск расщепления, если что-то пойдёт не так. Знал, что это неприятно. Что некоторых тошнит после первого раза. Что нужно крепко держаться и не отпускать.

— Готов, — коротко сказал Джеймс, сжимая руку Дамблдора крепче, чем, наверное, следовало.
Глаза он закрывать не стал. Хотелось увидеть. Понять. Запомнить.

Сжатие.
Мир исчез.
Не просто пропал — он схлопнулся, словно кто-то взял всё вокруг и скомкал в кулаке. Воздух выдавило из лёгких, тело стянуло невидимыми путами, и на долю секунды Джеймс почувствовал себя... нигде. Ни здесь, ни там. В пустоте, где не было ни света, ни тьмы, ни верха, ни низа. Только давление, тянущее во все стороны сразу. А затем — рывок. Резкий. Почти болезненный. Словно кто-то дёрнул за невидимую нить, пронизывающую всё его существо, и швырнул в другое место. Ноги коснулись твёрдой земли. Мир вернулся. Джеймс качнулся — не сильно, но достаточно, чтобы Дамблдор мягко, но уверенно придержал его за плечо. Он задержал дыхание, ожидая волны тошноты, головокружения, всего того, о чём писали в учебниках.

Но... ничего.

Ну, почти ничего. Лёгкое покалывание в пальцах. Странное ощущение, будто всё тело чуть отстаёт от самого себя. Но это быстро прошло. Джеймс выпрямился, отпустил руку директора и сделал глубокий вдох. Воздух был холодным, пряным, совсем не похожим на тот, что был у ворот Хогвартса секунду назад.

— Всё в порядке, — быстро ответил Джеймс, и в его голосе прозвучало искреннее удивление. — На удивление легко прошло, сэр. Думал, будет хуже.
Он посмотрел на Дамблдора — на спокойное лицо, на руку, что всё ещё покоилась у него на плече, — и едва заметно усмехнулся.
— Читал, что некоторых после первого раза по земле носом водит. А я даже не пошатнулся. Ну, почти.

Джеймс огляделся. И вдруг всё остальное отошло на второй план. Они стояли на склоне холма, и вокруг не было ни души. Только ветер — холодный, пряный, пахнущий можжевельником и чем-то ещё. Чем-то древним. Каменным. Забытым. Внизу, в долине, темнел огнями Фелдкрофт — яркие точки в окнах, фонари на улицах, далёкие и тёплые. А выше, над скалистым восточным склоном, всё затягивали глубокие сумерки.
И оттуда тянуло холодом.

Не тем, что бывает от ветра. Другим. Поднимающимся из-под земли, из глубоких, никогда не прогреваемых солнцем мест. Из пещер, где что-то лежало. Ждало.
Джеймс почувствовал, как по спине пробежала дрожь. Не от страха — нет. От предвкушения. От того, что это было настоящим. Не школьным классом, не тренировочной дуэлью, не драками в коридорах. Настоящим делом, с настоящей опасностью, и он стоял здесь, сейчас, рядом с Альбусом Дамблдором, перед тем, что лежало в темноте.

Вот это да.

Он проглотил ком волнения и едва сдержал усмешку. Впервые за весь вечер злость отступила на задний план, уступив место чему-то другому. Чему-то живому.

Когда Дамблдор шагнул на едва различимую тропу и задал вопрос, Джеймс последовал за ним, не раздумывая.
— Инферналы, — повторил он, и голос прозвучал увереннее, чем он ожидал. — Тёмная магия. Мёртвые тела, поднятые заклинанием. Не совсем зомби, но близко.
Он шёл за директором, осторожно ступая по каменистой тропе, и перебирал в памяти всё, что читал.
— Они не чувствуют боли. Не устают. Не останавливаются, пока их не уничтожат. Обычные заклинания на них почти не действуют — можно оглушить, разорвать, но они всё равно будут двигаться, пока тело цело. — Джеймс поднял взгляд на Дамблдора, проверяя, правильно ли он говорит. — Единственное, что работает наверняка, — огонь. Инсендио, Конфринго.

Он замолчал, вспоминая.

— В книгах писали, что их создавали тёмные маги для охраны чего-то важного. Сокровищ, артефактов, мест, куда не должны были приходить живые. Они слушаются только того, кто их поднял, и... — Джеймс нахмурился. — ...и ещё они притягиваются к живым. К теплу. К жизни. Как моль на свет.

Он снова посмотрел на склон, на темнеющие скалы, на вход в пещеры, что маячил где-то впереди.

— Они там, да? — спросил он тише, глядя на Дамблдора.