Он пьёт уже третий час. Может, четвёртый. Стрелки на старых часах за стойкой расплываются, и Альбус перестал сверяться с ними где-то после полудня. Но какая разница?
В баре почти пусто, только в дальнем углу какой-то старик дремлет над кружкой эля, и у стойки двое что-то тихо обсуждают, поглядывая в его сторону. Альбус чувствует эти взгляды: они липкие, любопытные, как руки, которые тянутся погладить диковинного зверя в клетке. Ещё немного — и он зарычит. Или сделает что хуже.
Аберфорт не сказал ни слова, когда Альбус вошёл, всего лишь молча поставил на стойку бутылку, а потом ещё одну, и так же молча убрал пустую. Не спросил, как дела. Не поздравил. Не поинтересовался, зачем он здесь, в «Кабаньей голове», где пахнет дешёвым огневиски, старой пылью и многолетней обидой.
Альбус не знает, что хуже: молчание брата или то, что он может его понять. Потому что Аберфорт — единственный, кто, наверное, вообще способен понять. И это делает всё только невыносимее.
Он наливает себе снова, но огневиски сегодня какой-то особенно горький. Или это у него вкус испортился? Или, может быть, наконец-то настоящий вкус вещей открылся — без прикрас и без иллюзий, без той дурацкой надежды, что завтра будет лучше и он проснётся другим человеком, который не будет помнить, как смотрел в глаза Геллерта в последний раз.
Альбус усмехается в стакан — криво, некрасиво, не видя своего отражения в мутном стекле. Где-то на задворках сознания, в том уголке, который ещё не залит алкоголем, пульсирует мысль: «Зачем ты здесь?» И ответа у него нет. Он здесь, потому что не мог больше оставаться в Хогвартсе. Потому что стены давили, а коридоры, где он провёл лучшие годы, казались чужими, словно он в них больше не вписывался. Потому что каждый встречный профессор смотрел на него с восхищением и почтением, а ему хотелось кричать: «Не смотрите на меня так! Я никого не спас! Я просто запер человека, которого любил, в тюрьме до конца его дней, и потом мне дали за это орден, понимаете?»
Но он молчал. Всё чаще запирался в своей комнате или покидал школу — благо, летом в замке и не нужно постоянно находиться. А сегодня пришёл сюда — в единственное место, где его никто не ждёт. И где он не «Величайший волшебник современности», а тот, кто когда-то жил в соседней деревне, не справился с сестрой, потерял мать и предал человека, который доверял ему больше, чем кому-либо.
И который теперь платит за это.
Аберфорт гремит бокалами где-то за спиной — специально громко? Или просто не замечает его присутствия? Альбус не знает, но и не хочет этого знать. Он наливает себе ещё, чувствуя, как алкоголь обжигает горло, но не приносит ни тепла, ни забвения, не заполняет ту пустоту, что воет внутри.
Сжимая крепче бокал, Альбус смотрит на свои руки, на пальцы, которые не дрожат. И это его раздражает — почему они не дрожат? Почему тело отказывается показывать то, что происходит внутри? Почему он сидит здесь и пьёт с таким видом, будто это обычный день, а не… а не день, когда он окончательно перестал понимать, кто он такой и зачем вообще существует?
Он не заканчивает мысль. Потому что не знает, как её закончить.
И потому что-то кто-то отделился от стойки, и он слышит тяжёлые, уверенные шаги человека, который либо не умеет читать чужие настроения, либо ему плевать. Альбус видит, как чья-то тень падает на стол, и внутри него поднимается что-то липкое, тёмное и злое. Он уже знает этот сценарий и знает, что сейчас будет.
— Профессор Дамблдор? — голос молодой, с нотками восторга, которые он научился ненавидеть за последние дни.
Не поднимая головы, волшебник смотрит в стакан, где плещется янтарная жидкость, и надеется, что незнакомец отстанет. Обычно его молчание читали как «отойдите» или «мне нет до вас дела», но этот, кажется, не из понятливых.
— Я не буду вас долго беспокоить, сэр, — продолжает голос. — Просто хотел сказать, что я… восхищаюсь. Тем, что вы сделали. Если позволите, я бы угостил вас…
— Нет.
Короткий отказ звучит тихо, почти спокойно, но в нём — такая сталь, что молодой человек замолкает на полуслове. Альбус надеется, что этого достаточно — любой нормальный человек развернулся бы и ушёл.
Но этот, видимо, не нормальный.
— Я понимаю, вы устали, сэр, и я не хочу навязываться, просто…
И тогда Альбус поднимает голову и смотрит.
Он не знает, как выглядит со стороны. Наверное, как привидение — бледный, с пустыми глазами и рукой, которая сжимает стакан так, что стекло вот-вот треснет. Молодой человек застывает на месте, его лицо вытягивается, восторг в глазах сменяется чем-то другим — испугом? Растерянностью? Альбусу всё равно.
— Что ты сказал? — спрашивает он, и голос звучит ровно, но в этой ровности — такая ярость, что воздух вокруг, кажется, начинает вибрировать. — Что ты хотел сделать? Угостить меня выпивкой? За мою победу? За то, как я «уделал того австрийского ублюдка»?
Парень открывает рот, но не издаёт ни звука. Глаза расширены, на лбу выступила испарина. Он похож на кролика перед удавом, и эта картина вдруг вызывает у Альбуса приступ тошнотворного отвращения — не к парню, к себе. Потому что он знает, что сейчас сделает, и не может остановиться.
— Ты хочешь послушать, как я это сделал? Хочешь услышать историю от самого героя? Чтобы потом рассказать своим друзьям, верно?
Альбус медленно поднимается.
Мир качается — или это только его восприятие? Он опирается рукой о стол, чувствуя под пальцами теплое дерево, и смотрит на парня сверху вниз. Надо бы остановиться, надо бы взять себя в руки. Альбус знает это, но не может.
Ладонь его, до этого лежавшая на столе, сжимается в кулак. Вокруг пальцев вспыхивает свечение — синеватое, холодное, опасное. Магия рвётся наружу, горячая и нетерпеливая, и Альбус чувствует, как она просит выхода, как вибрирует в крови, как ждёт, чтобы он позволил ей уничтожить что-нибудь — не важно что и даже не важно кого.
«Нет», — думает он, но это «нет» звучит слабо и неубедительно. Потому что часть его — та самая, которую он старательно пытается похоронить где-то в глубине, — хочет разнести этот бар. Разнести всё к чёрту и плевать на последствия.
— Уйди, — говорит он, и голос его срывается, становится почти неузнаваемым. Хриплым, чужим. — Уйди, пока я не сделал чего-то, о чём потом пожалеем оба.
Парень не ждёт повторения. Он разворачивается и почти бежит к выходу, спотыкаясь, задевая стулья, не оглядываясь. Кто-то из-за стойки — второй, который был с ним, — бросает на Альбуса испуганный взгляд и спешит следом, хлопает дверь.
В баре становится тихо. Так тихо, что слышно, как где-то на кухне капает вода. И как дышит — тяжело, прерывисто — сам Альбус.
Он стоит, опираясь рукой о стол, и смотрит на дверь. Магия внутри утихает — медленно, неохотно, с тихим, почти неслышным звоном. Словно обижается, что он не позволил ей сорваться.

Эти шаги Альбус ни с какими другими не спутает — тяжёлые, неторопливые, знакомые. Не те, от которых хочется бежать, а те, от которых хочется зарычать, потому что они всегда были такими: «Я здесь, я рядом, и ты меня не прогонишь, даже если очень постараешься». Раньше это бесило. Сейчас — бесит вдвойне.
Он не оборачивается, только смотрит в пустой стакан и чувствует, как внутри всё закипает. Не от огневиски — от этого голоса, ехидного, колючего, такого нарочито-равнодушного, за которым всегда пряталось что-то ещё. Но Альбус никогда не умел верно угадывать, что именно, а сейчас и подавно на это не способен.
— Вы гляньте-ка, вмиг протрезвел, — Аберфорт сочится ядом, и каждое слово падает на плечи Альбуса, как капля раскалённого масла.
В ответ старший Дамблдор закатывает глаза — медленно и устало. Потому что сил на этот спектакль у него нет. Потому что внутри — такая пустота, что даже злость не может заполнить её до краёв.
— Ещё раз здесь за палочку схватишься — вслед за ней и улетишь.
Теперь Альбус вздыхает — долго и тяжело. И этот вздох выходит громче, чем он хотел, — да кого он обманывает, именно так и должно было получиться, — и вырывается из груди вместе с остатками терпения.
— А то что? — голос его звучит тихо, почти спокойно, но в этой тишине — столько яда, что могло бы хватить на целый выводок змей.
Обернувшись, Альбус смотрит на брата, и в этом взгляде нет ни капли покорности. Только усталость и где-то на дне — холодная, выжженная злость. Не та, что бросается в драку, а та, что застыла и превратилась в лёд.
— Выставишь меня? — переспрашивает, и уголки его губ дёргаются в кривой усмешке. — Как последнего пьянчужку? Прямо на глазах у всей этой... — он кивает в сторону двери, куда только что сбежали двое, обводит рукой почти пустое помещение, — восторженной публики?
И протягивает руку вперед: ладонь раскрыта, пальцы расслаблены. Волшебной палочки в ней нет — только кожа, кости и та самая сила, которую не всегда нужно направлять сквозь зачарованный инструмент. Она живёт в нём, в каждой клетке и капле крови, пропитанной огневиски и горечью.
Пламя вспыхивает на его ладони — синеватое, холодное, почти прозрачное. Оно не обжигает его — но воздух вокруг начинает дрожать, становится плотным и тяжёлым, насыщается жаром. Старик в углу всхрапывает громче и что-то бормочет во сне, пытаясь укрыться от несуществующего солнца.
Альбус смотрит на огонь в своей руке, на то, как он переливается и танцует, живёт. И чувствует, как внутри — в том месте, где пустота, — отзывается что-то тёмное, жадное и благодарное.
И выдыхает медленно, с ощутимой угрозой:
— Ну так попробуй.