Он пьёт уже третий час. Может, четвёртый. Стрелки на старых часах за стойкой расплываются, и Альбус перестал сверяться с ними где-то после полудня. Но какая разница?
В баре почти пусто, только в дальнем углу какой-то старик дремлет над кружкой эля, и у стойки двое что-то тихо обсуждают, поглядывая в его сторону. Альбус чувствует эти взгляды: они липкие, любопытные, как руки, которые тянутся погладить диковинного зверя в клетке. Ещё немного — и он зарычит. Или сделает что хуже.
Аберфорт не сказал ни слова, когда Альбус вошёл, всего лишь молча поставил на стойку бутылку, а потом ещё одну, и так же молча убрал пустую. Не спросил, как дела. Не поздравил. Не поинтересовался, зачем он здесь, в «Кабаньей голове», где пахнет дешёвым огневиски, старой пылью и многолетней обидой.
Альбус не знает, что хуже: молчание брата или то, что он может его понять. Потому что Аберфорт — единственный, кто, наверное, вообще способен понять. И это делает всё только невыносимее.
Он наливает себе снова, но огневиски сегодня какой-то особенно горький. Или это у него вкус испортился? Или, может быть, наконец-то настоящий вкус вещей открылся — без прикрас и без иллюзий, без той дурацкой надежды, что завтра будет лучше и он проснётся другим человеком, который не будет помнить, как смотрел в глаза Геллерта в последний раз.
Альбус усмехается в стакан — криво, некрасиво, не видя своего отражения в мутном стекле. Где-то на задворках сознания, в том уголке, который ещё не залит алкоголем, пульсирует мысль: «Зачем ты здесь?» И ответа у него нет. Он здесь, потому что не мог больше оставаться в Хогвартсе. Потому что стены давили, а коридоры, где он провёл лучшие годы, казались чужими, словно он в них больше не вписывался. Потому что каждый встречный профессор смотрел на него с восхищением и почтением, а ему хотелось кричать: «Не смотрите на меня так! Я никого не спас! Я просто запер человека, которого любил, в тюрьме до конца его дней, и потом мне дали за это орден, понимаете?»
Но он молчал. Всё чаще запирался в своей комнате или покидал школу — благо, летом в замке и не нужно постоянно находиться. А сегодня пришёл сюда — в единственное место, где его никто не ждёт. И где он не «Величайший волшебник современности», а тот, кто когда-то жил в соседней деревне, не справился с сестрой, потерял мать и предал человека, который доверял ему больше, чем кому-либо.
И который теперь платит за это.
Аберфорт гремит бокалами где-то за спиной — специально громко? Или просто не замечает его присутствия? Альбус не знает, но и не хочет этого знать. Он наливает себе ещё, чувствуя, как алкоголь обжигает горло, но не приносит ни тепла, ни забвения, не заполняет ту пустоту, что воет внутри.
Сжимая крепче бокал, Альбус смотрит на свои руки, на пальцы, которые не дрожат. И это его раздражает — почему они не дрожат? Почему тело отказывается показывать то, что происходит внутри? Почему он сидит здесь и пьёт с таким видом, будто это обычный день, а не… а не день, когда он окончательно перестал понимать, кто он такой и зачем вообще существует?
Он не заканчивает мысль. Потому что не знает, как её закончить.
И потому что-то кто-то отделился от стойки, и он слышит тяжёлые, уверенные шаги человека, который либо не умеет читать чужие настроения, либо ему плевать. Альбус видит, как чья-то тень падает на стол, и внутри него поднимается что-то липкое, тёмное и злое. Он уже знает этот сценарий и знает, что сейчас будет.
— Профессор Дамблдор? — голос молодой, с нотками восторга, которые он научился ненавидеть за последние дни.
Не поднимая головы, волшебник смотрит в стакан, где плещется янтарная жидкость, и надеется, что незнакомец отстанет. Обычно его молчание читали как «отойдите» или «мне нет до вас дела», но этот, кажется, не из понятливых.
— Я не буду вас долго беспокоить, сэр, — продолжает голос. — Просто хотел сказать, что я… восхищаюсь. Тем, что вы сделали. Если позволите, я бы угостил вас…
— Нет.
Короткий отказ звучит тихо, почти спокойно, но в нём — такая сталь, что молодой человек замолкает на полуслове. Альбус надеется, что этого достаточно — любой нормальный человек развернулся бы и ушёл.
Но этот, видимо, не нормальный.
— Я понимаю, вы устали, сэр, и я не хочу навязываться, просто…
И тогда Альбус поднимает голову и смотрит.
Он не знает, как выглядит со стороны. Наверное, как привидение — бледный, с пустыми глазами и рукой, которая сжимает стакан так, что стекло вот-вот треснет. Молодой человек застывает на месте, его лицо вытягивается, восторг в глазах сменяется чем-то другим — испугом? Растерянностью? Альбусу всё равно.
— Что ты сказал? — спрашивает он, и голос звучит ровно, но в этой ровности — такая ярость, что воздух вокруг, кажется, начинает вибрировать. — Что ты хотел сделать? Угостить меня выпивкой? За мою победу? За то, как я «уделал того австрийского ублюдка»?
Парень открывает рот, но не издаёт ни звука. Глаза расширены, на лбу выступила испарина. Он похож на кролика перед удавом, и эта картина вдруг вызывает у Альбуса приступ тошнотворного отвращения — не к парню, к себе. Потому что он знает, что сейчас сделает, и не может остановиться.
— Ты хочешь послушать, как я это сделал? Хочешь услышать историю от самого героя? Чтобы потом рассказать своим друзьям, верно?
Альбус медленно поднимается.
Мир качается — или это только его восприятие? Он опирается рукой о стол, чувствуя под пальцами теплое дерево, и смотрит на парня сверху вниз. Надо бы остановиться, надо бы взять себя в руки. Альбус знает это, но не может.
Ладонь его, до этого лежавшая на столе, сжимается в кулак. Вокруг пальцев вспыхивает свечение — синеватое, холодное, опасное. Магия рвётся наружу, горячая и нетерпеливая, и Альбус чувствует, как она просит выхода, как вибрирует в крови, как ждёт, чтобы он позволил ей уничтожить что-нибудь — не важно что и даже не важно кого.
«Нет», — думает он, но это «нет» звучит слабо и неубедительно. Потому что часть его — та самая, которую он старательно пытается похоронить где-то в глубине, — хочет разнести этот бар. Разнести всё к чёрту и плевать на последствия.
— Уйди, — говорит он, и голос его срывается, становится почти неузнаваемым. Хриплым, чужим. — Уйди, пока я не сделал чего-то, о чём потом пожалеем оба.
Парень не ждёт повторения. Он разворачивается и почти бежит к выходу, спотыкаясь, задевая стулья, не оглядываясь. Кто-то из-за стойки — второй, который был с ним, — бросает на Альбуса испуганный взгляд и спешит следом, хлопает дверь.
В баре становится тихо. Так тихо, что слышно, как где-то на кухне капает вода. И как дышит — тяжело, прерывисто — сам Альбус.
Он стоит, опираясь рукой о стол, и смотрит на дверь. Магия внутри утихает — медленно, неохотно, с тихим, почти неслышным звоном. Словно обижается, что он не позволил ей сорваться.

Эти шаги Альбус ни с какими другими не спутает — тяжёлые, неторопливые, знакомые. Не те, от которых хочется бежать, а те, от которых хочется зарычать, потому что они всегда были такими: «Я здесь, я рядом, и ты меня не прогонишь, даже если очень постараешься». Раньше это бесило. Сейчас — бесит вдвойне.
Он не оборачивается, только смотрит в пустой стакан и чувствует, как внутри всё закипает. Не от огневиски — от этого голоса, ехидного, колючего, такого нарочито-равнодушного, за которым всегда пряталось что-то ещё. Но Альбус никогда не умел верно угадывать, что именно, а сейчас и подавно на это не способен.
— Вы гляньте-ка, вмиг протрезвел, — Аберфорт сочится ядом, и каждое слово падает на плечи Альбуса, как капля раскалённого масла.
В ответ старший Дамблдор закатывает глаза — медленно и устало. Потому что сил на этот спектакль у него нет. Потому что внутри — такая пустота, что даже злость не может заполнить её до краёв.
— Ещё раз здесь за палочку схватишься — вслед за ней и улетишь.
Теперь Альбус вздыхает — долго и тяжело. И этот вздох выходит громче, чем он хотел, — да кого он обманывает, именно так и должно было получиться, — и вырывается из груди вместе с остатками терпения.
— А то что? — голос его звучит тихо, почти спокойно, но в этой тишине — столько яда, что могло бы хватить на целый выводок змей.
Обернувшись, Альбус смотрит на брата, и в этом взгляде нет ни капли покорности. Только усталость и где-то на дне — холодная, выжженная злость. Не та, что бросается в драку, а та, что застыла и превратилась в лёд.
— Выставишь меня? — переспрашивает, и уголки его губ дёргаются в кривой усмешке. — Как последнего пьянчужку? Прямо на глазах у всей этой... — он кивает в сторону двери, куда только что сбежали двое, обводит рукой почти пустое помещение, — восторженной публики?
И протягивает руку вперед: ладонь раскрыта, пальцы расслаблены. Волшебной палочки в ней нет — только кожа, кости и та самая сила, которую не всегда нужно направлять сквозь зачарованный инструмент. Она живёт в нём, в каждой клетке и капле крови, пропитанной огневиски и горечью.
Пламя вспыхивает на его ладони — синеватое, холодное, почти прозрачное. Оно не обжигает его — но воздух вокруг начинает дрожать, становится плотным и тяжёлым, насыщается жаром. Старик в углу всхрапывает громче и что-то бормочет во сне, пытаясь укрыться от несуществующего солнца.
Альбус смотрит на огонь в своей руке, на то, как он переливается и танцует, живёт. И чувствует, как внутри — в том месте, где пустота, — отзывается что-то тёмное, жадное и благодарное.
И выдыхает медленно, с ощутимой угрозой:
— Ну так попробуй.

Пламя на ладони Альбуса дышит в такт его сердцу — часто, неровно, сбивчиво. Синеватое, холодное, оно отражается в глазах Аберфорта, делая их похожими на два кусочка льда.
«Твой ненаглядный дружочек» — слова врезаются в грудь, как заклинание, которое не отразить щитом. Альбус чувствует, как внутри что-то обрывается — та самая ниточка, которая ещё держала его на этом берегу безумия. Геллерт. Опять Геллерт. Всегда Геллерт. Даже здесь, в этой вонючей дыре, даже сейчас, когда он заперт в своей башне за сотни миль, его имя продолжает преследовать Альбуса. И брат знает, куда бить. Всегда знал.
— Замолчи, — голос Альбуса срывается, становится хриплым, чужим. — Ты не... ты не имеешь права…
Он не заканчивает, потому что как раз таки Аберфорт имеет право. Полное право — после всего. После Арианы. После того, как Альбус не смог её защитить — вот ирония — от себя же. После того, как она умерла — а он ничего не мог сделать, так же как тогда, в детстве, когда трое маггловских мальчишек перелезли через забор.
Тогда отец отомстил, а потом умер в Азкабане. Мать спрятала их ото всех. А Альбус... Альбус просто был правильным. Хорошим сыном, который не спорил. Хорошим братом, который нёс свой крест. Хорошим учеником, а потом профессором, а потом — Величайшим Волшебником Современности.
Он делал то, что от него ждали.
Всегда.
И к чему это привело?
Геллерт в тюрьме, Ариана в могиле, Аберфорт смотрит на него так, будто он — чужой. А внутри — пустота, которую не заполнить даже огнём на собственной ладони.
Альбус смотрит на пламя — на то, как оно танцует, живёт и дышит, — и чувствует, как усталость — та самая, многолетняя, вымораживающая — накрывает его с головой.
И медленно выдыхает.
Огонь гаснет.
Не яркой вспышкой, не хлопком — просто тихо исчезает, оставляя после себя только запах озона и несколько синих искр, которые падают на грязный пол и мгновенно умирают.
Как всё, что он когда-то любил.
Мир вокруг качается — огневиски всё-таки сделало своё дело, — но Альбус держится. Упрямо, по-дурацки, не потому что должен, а потому что если сейчас упадёт или сядет, то придётся смотреть в глаза Аберфорту снизу вверх, а этого он вынести не может. Слишком похоже на ту ночь, когда они стояли над могилой Арианы и молчали.
Альбус помнит это молчание — оно длится до сих пор.
Аберфорт не отступает — и это хорошо. Альбус не хочет, чтобы он отступал. Хочет — чтобы ударил. Чтобы заорал. Чтобы сделал хоть что-то, кроме этого ледяного молчания и редких, ядовитых, жалящих фраз.
— Ты думаешь, я не знаю, что ты обо мне думаешь? — Альбус смотрит брату прямо в глаза, и в его взгляде отражается что-то тёмное, тяжёлое, то, что он носил в себе все эти годы, не находя выхода. — Думаешь, я не помню, как ты смотрел на меня после похорон? Как ты смотрел на меня каждый раз, когда я оказывался рядом? Как ты смотрел на меня, когда...
Он замолкает, потому что не может говорить о том дне и о сестре. Не может произносить её имя в этом баре. Вместо этого Альбус сжимает кулаки, и кожа на костяшках натягивается, белеет.
— Ты прав, — выдыхает он, и это слово даётся ему тяжелее, чем любое заклинание. — Я недалеко ушёл от Геллерта. Может быть, никогда далеко и не был.
Имя срывается с губ, как заклинание, — и воздух вокруг, кажется, становится плотнее. Альбус чувствует, как внутри что-то вздрагивает — та часть его, которая до сих пор помнит жаркий далекий июль. Которая помнит каждую улыбку, взгляд и спор до рассвета. Которая помнит, как он стоял на берегу озера и думал: «Я наконец-то не один».
И как он сам всё разрушил.
— Но знаешь что? Во взгляде, устремленном на брата, нет ни капли раскаяния — только злость. Вот только не на Аберфорта, а на себя. На всё, что он сделал и чего не сделал. — Мне плевать. Плевать, что ты думаешь и что говоришь. Пле-вать.
Удар приходит неожиданно — даже для самого Альбуса. Кулак врезается в челюсть Аберфорта — немного неловко и по-маггловски безобразно. Костяшки тут же начинают саднить, в пальцах стреляет боль, но это ощущение настолько настоящее, что он почти благодарен за неё.
Это глупо — ведь Альбус никогда не дрался так. Но впервые за долгое время — возможно, впервые в жизни — он хочет, чтобы его ударили. Чтобы почувствовать хоть что-то, кроме этой пустоты.

Слова Аберфорта врезаются в грудь, как осколки — острые, болезненные, и каждый находит своё место. «Тебе всегда было плевать». «Мы были лишь помехой». «Ты никогда не слушал».
Альбус чувствует, как внутри что-то закипает. Не та холодная, выжженная злость, что была минуту назад. Другая. Горячая, как лава, которая поднимается из самой глубины, из того места, где он прятал всё, что не умел — и не мог — сказать вслух.
— Плевать? — переспрашивает он, и голос становится низким, почти неузнаваемым. — Ты говоришь, мне было плевать?
Его рука, всё ещё лежащая на груди — там, где по ощущениям разгорается пламя, — сжимается в кулак. И снова разжимается. Пальцы дрожат — не от страха, не от холода, а от той силы, что копилась в нём десятилетиями и теперь рвалась наружу, но бессильно не находила выхода. Или слишком долго его искала?
— Я посвятил вам жизнь, — слова вырываются с хрипом, с болью, с той отчаянной правдой, которую он никогда не произносил вслух. — Понимаешь? Я отказался от… — он запинается, давится воздухом и невозможностью произнести имя, — …от мечты. От всего, что могло бы быть. Ради вас. Ради Ари. Ради того, чтобы ты мог закончить школу и построить свою жизнь так, как захочется тебе. В отрыве от нашей семьи и необходимости приносить себя ради одного из нас в жертву. Ради того, чтобы она...
Он замолкает, потому что не может говорить и об Ариане. Потому что и её имя застревает в горле, как кость.
И в этот момент — удар. Одновременно неожиданный и ожидаемый.
Не в челюсть, куда он сам ударил, а в живот. Тяжёлый кулак Аберфорта выбивает остатки воздуха из лёгких, и Альбус сгибается, хватает ртом воздух, и в тот же миг брат достаёт его по уху — без замаха, без нарочитой угрозы, просто и буднично.
Боль вспыхивает — яркая, настоящая, живая. И оказывается желанной и от этого приятной.
Альбус выпрямляется — медленно, тяжело, — и поднимает взгляд на брата.
В голосе Аберфорта — не злость, а что-то другое. Усталость? Горечь? Давняя, копившаяся годами обида, которая наконец нашла выход?
— Значит, я не слушал? — Альбус смотрит на брата, и в его взгляде — такая боль, что, кажется, она способна прожечь дыру в каменной стене. — А ты слушал меня? Хоть раз? Ты слышал, что я пытался тебе сказать? Но ты... ты всегда отталкивал меня.
Он пьян, он зол, он в отчаянии, и что-то внутри доходит до точки кипения.
И во взгляде Аберфорта ему видится ледяная злость и то презрение, которое Альбус носил в себе годами, вживлённым в самое сердце.
— А знаешь, что я думаю? — Мужчина подаётся вперёд, и голос его становится тише, но от этого только страшнее. — Хватит уже завидовать, нам давно не десять лет, Эйб! Геллерту — потому что он был мне ближе, чем ты. Моим успехам — потому что ты никогда не добивался таких. Моей свободе — потому что ты сам запер себя в этой вонючей дыре и теперь ненавидишь всех, кто не последовал твоему примеру.
Он не верит в эти слова. Или верит? Он уже не разбирает, где правда, где боль, а где желание сделать больно в ответ.
— Ты винишь меня во всём, — продолжает Альбус, и голос его становится отчаяннее, доходит до крика. — За Ариану и за то, что я не мог её спасти. И за то, что я был не тем братом, который тебе нужен. И знаешь что? — Отступая на шаг назад, волшебник разводит руки в стороны. — Ты прав. Я не был идеальным старшим братом. Никогда им не был. Я ошибался. Я делал неправильный выбор. Я...
Он замолкает, сглатывает, чувствуя, как горло сжимается.
— Я не знаю, как быть тем, кто тебе нужен, — выдыхает он тише. — Никогда не знал. И чем больше старался — тем хуже получалось.
Слова срываются, как заклинания, — и каждое из них ранит почему-то его самого.
И слова — как и всегда — не работают.
Они никогда не работали. Между ними всегда была стена, которую не пробить фразами и не разрушить криками. И отчаяние, и почти животная тоска по брату, которого он любит и который — он уверен — его ненавидит, — накрывает Альбуса с головой, словно волна. И он тонет.
— Ну же! — его голос срывается на крик. — Скажи что-нибудь! Ударь меня! Сделай хоть что-то, кроме… этого!
Этого бесконечного осуждения.
И, видит Мерлин, он не хотел этого — и точно не планировал.
Но Альбус пьян, зол, в отчаянии, и что-то внутри переходит за черту невозврата.
И магия срывается — непроизвольно и хлестко, как в тот день, — как удар.
Легилименция такая грубая, что Альбусу самому становится больно.
И он не успевает сориентироваться в происходящем, и воспоминания вырываются наружу хаотично, рвано, как крик.
Вот он, девятилетний, стоит в дверях спальни Арианы и слушает, как Эйб уговаривает её поесть. Она не говорит уже третьи сутки и отказывается от еды. Мать плачет на кухне, а отец в Азкабане. И Альбус не знает, что делать.
Вот он, в школьной мантии, стоит в пустом коридоре Хогвартса. Перед ним — перепуганный слизеринец, который всего час назад прицепился из-за какой-то ерунды к Аберфорту в библиотеке. Альбус тогда не вмешался, потому что был уверен, что брат не примет его защиту. Но здесь, вдали от любых глаз и чужого внимания, он очень коротко, буквально парой заклинаний, доносит до обидчика очень простую мысль. И говорит тихо, спокойно, с лёгкой улыбкой, которая страшнее любого проклятия: «Ещё раз тронешь моего брата — и ты узнаешь, что такое настоящая боль».
Вот он, двенадцатилетний, получает известие о смерти отца. Мать не плачет — сидит у окна и пустыми глазами смотрит на сад. Альбус сминает в дрожащих пальцах пергамент и думает: «Теперь я — старший мужчина в семье». И от этой мысли ему очень страшно.
Вот он, на пороге двадцати, сидит за столом в Годриковой Впадине. Ариана только что заснула после очередного приступа. Альбус смотрит на свои руки и считает дни, которые она прожила сверх прогноза и трудно сказать наверняка, что этому способствовало. Была ли права мать, запирая её в четырех стенах? И есть ли способ помочь ей, если разобраться в самом феномене того, во что превратился её магический дар? Он понимает, что это рискованно и опасно. Понимает, что она не против и… Это его тоже пугает. То, что ей давно безразлична собственная судьба.
Вот ему восемнадцать и Ари плачет у него на руках после приступа, в котором чуть не убила его так же, как их мать. Ариана всхлипывает в последний раз, глубоко вздыхает и затихает. Её пальцы разжимаются, дыхание ставится ровнее, и Альбус понимает, что она уснула, просто провалилась в глубокий сон после пережитого напряжения. Там, где ещё минуту назад бушевала тьма, теперь просто комната. Разрушенная, с выбитыми окнами, через которые тянет холодным октябрьским ветром, но тихая. Он сидит на полу, прижимая к себе сестру, и чувствует, как силы покидают его. Всё, что он сдерживал в себе последние минуты — страх, отчаяние, усталость, — хлынуло наружу, и он понимает, что если сейчас попробует встать, то просто упадёт. Геллерт стоит в нескольких шагах от него: бледный, с тонкой и алой полосой крови на щеке. Альбус хочет что-то сказать. «Спасибо» или «Извини». Спросить, как он. Но горло сжимает, и он понимает, что не может выдавить из себя ни звука. Только смотрит на друга и чувствует, как что-то огромное, что копилось в нём месяцами, годами, большую часть его жизни, наконец находит выход. И, может быть, он всё-таки плачет. Тихо, беззвучно, уткнувшись лицом в макушку сестры.
И сумасшедшая карусель резко, почти рывком останавливается.
Альбус оглядывается по сторонам, пытаясь понять, где он. Или правильнее будет сказать, когда? Потому что комнату сестры он ни с какой другой не спутает и никогда не забудет. 
— Ариана?
Он позвал её тихо, почти неслышно — не хотел случайно напугать. Альбус подождал несколько секунд, потом осторожно постучал в дверь и приоткрыл её.
Ариана сидела на подоконнике, поджав колени к груди, и смотрела в окно. В комнате было темно, и только бледный лунный свет, пробивающийся сквозь облака, падал на её лицо, делая его почти прозрачным.
Она смотрела на улицу.
Альбус видел, как её пальцы дрожат на коленях. Как она кусает губу, сдерживая что-то, что не решается выпустить наружу. Сестра не обернулась, когда он вошёл. Может быть, не слышала — может быть, не хотела слышать.
Пройдя дальше, Альбус сел на пол рядом с ней. Не на подоконник рядом — это было бы слишком близко и требовательно. Не на стул — это могло показаться официальным и отстранённым. На пол, скрестив ноги, положив руки на колени, как делал в детстве, когда она была маленькой и они играли в шахматы на ковре в гостиной.
— Ты сегодня не спустилась к ужину, — сказал он мягко. Не упрёк, не вопрос — спокойная констатация факта.
— Я не хочу есть, — голос Арианы был тихим, почти безжизненным. — Прости.
Альбус кивнул, хотя она не смотрела на него и не видела этого.
— Я могу принести тебе что-нибудь наверх, если хочешь.
— Я не хочу есть, — повторила Ари, и в её голосе вдруг проступило что-то — не раздражение, но, может быть, усталость.
Взгляд Альбуса скользил по её босым ступням, тонким щиколоткам, краю ночной рубашки, выглядывающей из-под одеяла, которым она укуталась, и чувствовал, как сердце в груди сжимается от бессилия. От того, что он не знал, как сделать так, чтобы ей стало легче. Как сделать так, чтобы она хотя бы на один вечер перестала быть заложницей в собственном доме.
И вдруг ему вспомнился Геллерт.
Геллерт, который смотрел на него через стол и говорил: «Ты ведёшь себя как старший брат, который решил, что он единственный взрослый в этой комнате». Геллерт, который сказал: «Попроси помочь».
Альбус не умел просить — он умел требовать, уговаривать, убеждать, доказывать, но не просить. И обещал этому научиться. Но сейчас, глядя на Ариану, которая сжималась в комок на подоконнике, он понял, что, может быть, есть другой способ. Например… Просто — предложить.
— Ари, — позвал он тихо, почти небрежно, будто это не имело значения и его сердце не колотилось где-то в горле от волнения, — ты не хочешь выйти сегодня?
Девушка не ответила, даже не шевельнулась. Но он заметил, как вся она словно замерла, обратившись в слух.
— Просто прогуляться, — продолжил Альбус, стараясь, чтобы голос звучал ровно, спокойно, без намёка на давление. — Мы можем надеть костюмы — я наколдую что-нибудь. Никто тебя не узнает, а Аберфорту ничего не скажем — это будет наш секрет.
Ответом ему была тишина.
Альбус ждал: секунду, другую, третью.
Ариана медленно повернула голову и посмотрела на него. В её глазах — огромных, тёмных, слишком взрослых для тринадцатилетней девочки — не было страха. Но не было в них и надежды — только пустота. И где-то на дне этой пустоты — что-то, что он не мог разобрать.
— Нет, — отозвалась она тихо.
И одно-единственное слово прозвучало почти ласково. Как будто она говорила: «Я не могу». Или: «Я боюсь». А может быть даже: «Пожалуйста, не заставляй меня».
Альбус просто кивнул. Не стал уговаривать и обещать, что всё будет хорошо, потому что не знал, будет ли. Не стал обещать, что защитит её, потому что не мог защитить даже от её собственной магии. Он просто кивнул ей и улыбнулся — той самой улыбкой, которую надевал, когда хотел, чтобы другие не видели, как ему больно.
— Хорошо, — сказал он. — Может быть, в следующий раз.
Девушка снова отвернулась к окну, а Альбус посидел ещё немного рядом, глядя на её профиль и русые волосы, рассыпавшиеся по плечам, на то, как она кусает губу, сдерживая эмоции.

Отредактировано Albus Dumbledore (07.06.2026 19:27:01)