Marauders: forever young |
Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.
Вы здесь » Marauders: forever young » ЛИЧНЫЕ ЭПИЗОДЫ » 18.12.1977 Ночные бабочки [л]
Ночные бабочки
Дата: 18.12.1977
Место: Коридоры Хогвартса
Действующие лица: @Bartemius Crouch Jr. @Leona Kegg
Краткое описание: Маленькое знакомство в лесу привело в жизнь обоих слишком странную череду событий, которая, почему-то, заставляет иногда краснеть совсем не от зимнего холода.
Haven't I given enough?
После той ночи в Запретном лесу что-то сдвинулось и это «что-то» Барти категорически не нравилось.
Он видел её повсюду. Не то чтобы специально высматривал, а просто она вдруг стала попадаться на глаза с раздражающей регулярностью. Коридоры — она шла навстречу, кивала коротко, проходила мимо, оставляя за собой слабый запах мыла. Большой зал — он замечал светлые волосы за столом Рейвенкло, но никогда не позволял себе задерживать на них взгляд дольше, чем на пару секунд. Библиотека — она сидела у восточного окна, на своём месте, и он ловил себя на том, что знает, где именно её искать. Это бесило.
Каждый раз, когда он её видел, внутри что-то напрягалось. Он вспоминал лес — холодный мох, лунный свет на её лице, дурацкий листочек в волосах. И главное — ту странную, непрошеную мысль про камин и её голос. Мысль, которая теперь возвращалась снова и снова, стоило ей просто пройти мимо.
«Это глупость. Ерунда.»
Они здоровались. Просто «привет» — сухое, формальное, ничего не значащее. Но каждый раз он задерживал на ней взгляд на секунду дольше, чем следовало. И каждый раз она отвечала тем же — коротким кивком, лёгким движением губ, — и шла дальше.
Долго так продолжаться не могло. Однажды он всё-таки подошёл и предложил то, что давно вертелось в голове: встречаться иногда по вечерам и просто разговаривать. О чём-нибудь, кроме школьной программы. Как он тогда сформулировал это, Барти уже помнил смутно — кажется, вышло неловко, но она согласилась.
И вот теперь он сидел в коридоре на пятом этаже, прислонившись спиной к холодной стене, и ждал. Назначенное время прошло пару минут назад. Она, конечно, могла и не прийти — может, передумала. Может, это была дурацкая затея с самого начала.
«Ну и идиот же ты, Барти.»
Девушка поправляет край своей юбки и смотрит куда угодно, лишь бы скрыть свой взгляд в этой ночной темноте, скрыть осознание, что она прямо сейчас стоит в этом коридоре рядом с окном, скрыть осознание, что кажется была не против оказаться здесь, была не против подождать его, сводя все до абсурда. Их встреча в ту ночь темном лесу должна была быть случайностью, должна была закончится ровно тогда, когда оба переступили порог замка и разошлись по своим факультетам, но почему-то она продолжалась, продолжалась, не желая заканчиваться.
Это пугало.
В какой-то момент Кегг заметила, что начала ловить изучающий взгляд на себе в обеденном зале, пытаясь найти взгляд, пытаясь будто найти те самые глаза, которые запомнились ей в ночной тьме, каждый раз ловя себя на мысли, что это неправильно, слишком неправильно думать о том, что почему-то надеется, что это будут именно они. Стоило все же заметить, все же ответить в ответ, как почему-то что-то тугое появлялось в животе, как некий трепет пробирался выше и выше, прямо к глотке, а желания его подавить так и не возникало. Она не заметила, как ее окликивали знакомые, как пытались смотреть туда же, куда смотрит девушка, но тогда взгляд прекращался, исчезал бесследно, будто оба не встретятся глазами больше никогда. За месяц было сказано слишком много тихого «привет», слишком много кивков головой, находясь в шумном кабинете или шумном коридоре, но почему-то это приносило удовольствие, это заставляло сжимать по-детски губы, каждый раз ловя себя на том, что это не Леона, это что-то другое, что-то более глубокое. Казалось, что ее характер стал несколько добрее, несколько спокойнее, что вовсе не нравилось самой себе, но постоянно приходилось отмахиваться, только отворачивать голову от всех, скрываясь где-то внутри.
И теперь она стоит здесь. Стоит, вглядываясь в темноту, вглядываясь за факелы, которые горят огнем, образуя слишком много теней. Хочется присесть на подоконник, потому что чувствует смущение, а в голове так и прокручивается та самая неловкая встреча, то предложение встретиться именно здесь в такой час, чтобы точно никто не увидел, никто не заподозрил, позволяя быть теми, кем они действительно есть. Прямо как в лесу, практически возвращаясь в тот момент. Леона недолго ждёт, недолго думает, все же приподнимаясь слегка на руках и садясь на излюбленный подоконник, немного прислоняясь к выступу на каменной стене, а после все же видит его. Его, который идёт так же медленно, словно сомневаясь, руки которого покоятся сквозь туловища, но явно хотят куда-то деться от волнения, такую же прямую, ровную тень, отмечая, что ничего не поменялось, оставляя эту мысль где-то в голове.
— Привет, — Голос получается хриплым, таким же, как и тихие приветствия до этого, из-за чего приходится откашляться, склоняя голову вбок, — Я не ожидала получить от тебя предложение встретиться пару дней назад, но не могла не прийти.
Haven't I given enough?
Она пришла.
Барти заметил это первым — не то, как она выглядит, не то, что она села на подоконник. Просто то, что она здесь. И на секунду внутри вся тревога словно исчезла, а затем он разозлился на себя за это облегчение. Часть него была уверена, что она не придёт, и эта часть только что проиграла.
«Мерлин, какая же это плохая идея».
Она сидела на подоконнике. В коридоре было почти темно — только несколько факелов на стенах отбрасывали дрожащие тени. Лунный свет падал на ее светлые волосы, и он снова, как в лесу, на секунду завис на этой детали. Спина затекла от долгого сидения, но он не шевелился.
Ее хриплое «привет» разнеслось по пустому коридору. Она откашлялась — совсем как в лесу, когда нервничала. Он заметил это. И её слова: «Я не ожидала получить от тебя предложение встретиться... но не могла не прийти». Они повисли в воздухе.
Барти захотелось немедленно перевести всё в шутку. Сделать вид, что ничего особенного не происходит. Он сидел, внешне совершенно спокойный, делая вид, что эта встреча для него ничего не значит, но внутри было только одно: это неправильно, он повёл себя как идиот. Ему не следовало этого делать.
То, что она пришла — вот что пугало по-настоящему.
— Я сам не ожидал, что предложу это,— произнёс он наконец, и его голос прозвучал ровнее, чем ему казалось. Он чуть склонил голову к плечу, пряча за привычной усмешкой свою растерянность,— До сих пор не понимаю, зачем это сделал.
Он осёкся. Хотел добавить «раз уж ты всё равно здесь», но это прозвучало бы слишком небрежно, а он больше не хотел притворяться, что ему всё равно, поэтому он просто выдохнул и сказал то, что было правдой:
— Давай просто... поговорим.
Лунный свет постепенно падал из закрытого окна на каменный пол, обводил фигуру, которая постепенно подходит ближе и делает те же самые движения, которые сделала Леона несколько минут назад. Теперь оба сидят на небольшом подоконнике, оба неловко молчат, не зная, что можно добавить, можно сказать, будто видят друг друга в первый раз. Почему-то сейчас комфортно даже молчать. Хочется закрыть глаза, хочется облокотиться на каменный выступ и просто смотреть, изучать рядом сидящего парня, откладывая каждый момент, каждую знакомую и незнакомую черту одновременно в своей голове. Казалось, что ей хочется создать книгу из воспоминаний, которая иногда, совершенно неосознанно появляется у нее в голове снова и снова, но которую почему-то не хочется закрывать, просто рассматривая, изучая как что-то, что могли доверить просто ей. Почему-то этого не было в учебниках по колдомедицине, не было описания того, почему ей хочется, и насколько часто это бывает с каждым волшебником, который, возможно, мог сталкиваться с тем же самым. Мозг все ещё кричал, что это неправильно, говорил, что нужно просто встать и уйти, возвращаясь к былой себе, словно к настоящей, не перекрывая свою волю, но ей не хотелось уходить, хотелось слышать чужое дыхание и понимать, как собственное сердце успокаивалось само собой.
— Не думай зачем ты это сделал, просто прими как факт.
Девушка наконец-то даёт себе отчёт, даёт себе возможность скользить глазами по его лицу так, будто это все тот же лунный свет, так, будто это что-то незаметное, но теплое, принимающее в ответ. В голове впервые возникают мысли коснуться вновь его волос, вновь ненадолго подвинуть руку ближе к чужой коже, оставляя прямо так, наслаждаясь касанием, теплой кожей под своими пальцами. Она ждет, закусывая нижнюю губу, судорожно сглатывает, будто резко стало мало воздуха и все же отворачивается вновь на стену впереди, на факел, чей свет оставляет приятную тень обоих на полу. Желание поговорить заставило усмехнуться, немного хихикнуть, слыша, как свой же голос разносится по пустым коридорам, но кивает, потому что хотела того же самого, хотела просто поговорить, не думая ни о чем.
— Какое у тебя любимое время года? — Кегг неожиданно, практически легко болтает ногой, — Знаешь, мне нравится зима. Когда на улице мороз, прямо как сейчас, когда везде лежит снег, что можно делать снежного ангела или строить снеговика. Просто нравится смотреть на то, как природа замирает, как погода и время года впервые берет свою власть над всем, что только может быть.
Haven't I given enough?
Слова Леоны застали его врасплох. «Не думай зачем ты это сделал, просто прими как факт». Он ожидал чего угодно — вопроса, насмешки, неловкой паузы, — но не этого. Обычно его разум немедленно цеплялся за любую неопределенность, раскладывал на составляющие, искал причины и следствия, а сейчас внутри все вдруг остановилось. Напряжение в челюсти, которое он даже не замечал до этого, вдруг ушло, а плечи сами опустились ниже. Он почувствовал странное облегчение, почти благодарность. Она будто разрешила ему не понимать всё сразу, и он впервые не захотел спорить.
— Зиму я не люблю, — ответил он на её вопрос. Голос прозвучал спокойнее, чем минуту назад, — В ней нет оттенков, только белый. Как чистый лист, на котором никто ничего не написал. Слишком пусто.
Он перевёл взгляд на окно, за которым сгущалась декабрьская ночь. Ему никогда не нравилась эта стерильная белизна. Другое дело — осень. Мокрые дорожки, сырость, туман, запах прелой листвы. В этом была своя правда.
— Мне ближе осень. Она не пытается быть красивой. Просто... настоящая. Сырая, туманная. В ней есть что-то незавершённое. Это мне понятнее.
Он замолчал. Она болтала ногой — легко, почти беззаботно. Каблук её туфли едва слышно постукивал по каменной кладке — тихий, ритмичный звук. Он поймал себя на том, что этот стук его не раздражает. Обычно его бесили чужие привычки, а этот звук — нет. Он заметил, как факел отбрасывает тени на её лицо, как она щурится, когда смотрит на огонь, и вдруг поймал себя на том, что смотрит на неё слишком долго. В другое время он бы отвел взгляд, сделал вид, что разглядывает стену или собственные руки, но сейчас — нет.
— А у тебя, — он чуть запнулся, но продолжил, — было что-то такое, что ты любила делать в детстве? Не знаю... какое-нибудь глупое занятие. То, на что взрослые обычно не обращают внимания.
Сам вопрос прозвучал неожиданно даже для него самого.
Она слушает, не перебивает, изредка кивая, говоря тем самым, что вникает, не перестает отключаться от разговора, хотя очень хочется. В такие моменты почему-то в голову приходит запретный лес, приходят высокие деревья, из которых, по ощущениям, никогда не было выхода, никак нельзя было выбраться, не теряя там самого себя. Ощущение, будто прямо сейчас за окном все ещё лежит остаток желтовато-красной листвы, а где-то издалека совсем скоро начнут петь цикады свою личную песню, которая не смеет прекратиться. Ей бы хотелось повернуть время вспять, хотелось ненадолго остановиться, возможно погрузиться туда снова, только бы присесть на холодную землю, склоняя голову на плечо Крауча, постепенно закрывая глаза, слушая исключительно дыхание, которое соединяется воедино. Это так странно, так необычно, из-за чего хочется закрыться, хочется ненадолго остановить непонятный процесс, из-за которого все чувства обостряются слишком сильно, не отдавая себе отчёт в собственных действиях. Зеленоглазая машет головой, отгоняет от себя различные мысли, решая просто наслаждаться, иногда кивать, поддерживая диалог.
— Через пару часов мой день рождения. Будешь первым, кто меня поздравит в этот день, — Это вылетает внезапно, так же быстро, как успевает исчезнуть в пустом коридоре, — Возможно я люблю зиму из-за этого дня, потому что не смотря ни на что мне действительно нравится мой день рождения. Или просто потому что как ты сказал сам: зима - это белый лист, а значит, мы можем творить на нем самостоятельно все, что захотим.
Леона усмехается, а сама скользит дальше, желая коснуться прохладного окна, слегка поежиться, когда тот будет пробираться сквозь белоснежный свитер и оставлять мурашки по всей коже. Ей нравится такой контраст, нравится ощущать как неприятное тепло постепенно заменяет холод, как комбинирует между собой, заставляя неловко поправить прядь волос, которая слишком сильно лезла в лицо. Вопрос о детстве заставил неприятно сглотнуть, согнуть руку на колене, понимая, что это все ещё трогает, все ещё заставляет невольно раздражаться, задаваясь вопросом как именно стоит вести себя. Казалось, сколько бы она не думала, сколько не анализировала в ответ, эта неприятная обида всегда будет где-то внутри, всегда будет жечь, подбираясь ближе к горлу, всегда будет настигать, даже если пытаться ее забыть. Недовольное лицо матери тот час предстает перед глазами, заставляя их прикрыть и желать, чтобы никогда ее больше не видеть, никогда не вспоминать.
— Я была тихим ребенком, — Кегг начинает медленно, запинаясь несколько раз, — Из комнаты моего дедушки всегда играла музыка через граммофон. Это были какие-то пластинки, не знаю. Думаю, мне нравилось слушать ее и я иногда хотела просто зайти в его комнату и сесть рядом с ним, но не решалась. Но я постоянно читала книги, это сильно скучно, да?
Девушка хрипло смеётся, приподнимая голову к потолку, будто пытаясь собрать себя заново, стараясь дать себе понять, в этом нет ничего такого, нет рядом никого, кого бы она не хотела видеть прямо сейчас. Ей приходится расставить руки рядом со своим телом, слегка опереться на них и выпрямиться, невольно слыша хруст в спине.
— А ты? Любил практиковать заклинания как и сейчас?
Haven't I given enough?
Мысль, что он первый поздравит ее с днем рождения приятно разливалась теплом внутри, но и одновременно с этим он запомнил, что оно через пару часов и он обязан подарить что-нибудь ей. Пусть что-то не существенное, но то, что будет храниться долго и напоминать ей о нем. Он мысленно перебрал варианты: книга? Слишком банально. Артефакт? Слишком подозрительно. Украшение? Слишком... личное. Он ещё никому не дарил украшений. Да и не факт, что она примет.
Когда Леона начала говорить о дедушке, Барти заметил, что ей тяжело говорить. По тому, как она запиналась. По тому, как отворачивалась. Он не стал заострять на этом внимание, не стал пока что расспрашивать ее. Просто подмечал новую информацию о ней, словно ставя на полку книги в правильном порядке. Когда она расставила руки по бокам от себя, Барти захотел взять ее за руку. Он был готов просто побыть рядом, без слов и без объяснений. «Что за бред?» Он тут же поморщился от собственной мысли. Он не привык к такому. Обычно всё, что касалось других людей, можно было разложить на выгоду и риск, а здесь не было ни того, ни другого. Просто нелепое, иррациональное желание. Подобное вызывало раздражение, ему казалось неправильным чувствовать что-то подобное. Ее последний вопрос прозвучал эхом в его голове, сердце вдруг ударило сильнее. На несколько мгновений он слишком остро ощутил собственный пульс в ушах. Несколько секунд он смотрел словно сквозь нее, а затем Барти тряхнул головой, запустил пятерню в волосы и слегка оттянул их.
— Я проводил почти все время в библиотеке, в одиночестве. Только вечерами я бежал встречать отца вместе с мамой и пытался делиться с ним тем, что нового узнал, — голос предательски дрогнул.
Ногти больно впились в ладонь — знакомое, отрезвляющее ощущение. Он заставил себя замедлить дыхание, как делал это перед сложным заклинанием. Только сейчас это не помогало.
— Мерлин, я не думал, что разговор зайдет в такое русло.
Разговор о семье зашёл слишком далеко, в своеобразный тупик, который девушка хотела разорвать и закрыть окончательно. Ещё слишком рано. Слишком рано вдаваться в подробности, рассказывать о своей семье, о своей боли, которая до сих пор неприятно жжет где-то под ребрами так, будто это произошло только вчера. Она все ещё не знает ничего о нем, не знает ничего кроме мимолётных взглядов, кроме тихого привет, пока никто не видит и этой встречи, которая явно приобретет более частый формат, как могло бы показаться изначально. Не смотря на затронутую тему ей все равно это нравилось: нравилось сидеть здесь, нравилось легонько покачивать ногой в такт своим мыслям, ветру, который гуляет по пустынным коридорам, нравилось ощущать спокойствие, которое старается балансировать между двумя новыми, странными ощущениями. Ладони повернуты к себе, а тяжесть рядом ощущается слишком сильно, из-за чего приходится повернуть голову и снова заострить свое внимание на том, как рука скользит ближе к темным волосам, как заправляет пятерню в них, словно заглаживая, теряясь в вопросе точно так же, как это было несколько секунд назад с самой Кегг. Ей уже хочется сказать, чтобы он не говорил, хочется остановить, чтобы это было не так больно, как хотелось бы и практически открывает рот, но мгновенно замолкает, когда он начинает говорить. Говорить так же тихо, так же сломленно, отводя взгляд куда угодно, лишь бы не смотреть на себя, на свои руки, которые судорожно согнуты в замок. Она слишком хорошо понимает, слишком хорошо ощущает, но не отвлекает, только впитывая в себя, откладывая где-то в голове, как и весь сегодняшний разговор.
— В таком случае какая у тебя любимая книга?
Леона говорит так, будто в этом нет ничего такого, будто это совершенная обыденность, которую Барти только что смог ей рассказать. Но она понимает, как это было тяжело, понимает, как возможно ломало изнутри, стоило словить чужой взгляд, который смотрел так, будто смотрит на стену сквозь нее. Хотелось положить руку на плечо, немного похлопать или провести по нему, чтобы это помогло прийти в себя, вернуться в настоящую реальность, показывая, что здесь никого нет прямо сейчас, но просто ждёт, отворачивая голову и смотря на свои туфли, пожимая плечами самой себе.
— Не говори, если это больно, — Зеленоглазая берет в лёгкие больше воздуха, который мгновенно начинает морозить ее изнутри, — Посчитай до десяти, можешь в голове, а можешь вслух, а после опиши то, что видишь прямо перед собой. Это помогает.
Haven't I given enough?
Слова Леоны вызвали раздражение почти мгновенно. Не потому, что она сказала что-то не то. Хуже. Она заметила. Снова. Барти поморщился и отвел взгляд. Уже который раз эта девчонка каким-то образом видела то, что он предпочел бы оставить при себе.
— Я уже и забыл, что ты у нас будущий целитель, — усмехнулся он. Конечно, на самом деле, он не забыл, но признаваться в этом ей он не собирался.
Посчитать до десяти. Нелепость какая.
Один. Два. И почему я вообще это делаю? Три. Четыре. На пяти он поймал себя на том, что дыхание стало ровнее. Разозлился на это открытие сильнее, чем на весь предыдущий разговор. Прекрасно, теперь я ещё и слушаю её советы.
Он перевёл взгляд на Леону, собираясь доказать самому себе, что метод не работает и залип. На светлых волосах, на профиле, на тенях от факелов. В голову некстати полезла мысль — провести рукой по её щеке. Настолько неожиданная, что он даже не сразу понял, откуда она вообще взялась. Барти просто молчал, а потом резко отвел взгляд. С каких пор подобные вещи вообще приходят мне в голову?
Он раздраженно уставился в окно. Тёмное декабрьское небо, отражение факелов на стекле. Он запустил одну руку в карман мантии и пальцы нащупали сложенный клочок пергамента. День рождения, через несколько часов. Идея подарка пришла неожиданно легко. На мгновение уголок губ дернулся вверх — быстро, почти незаметно.
— Любимая книга? —переспросил он спустя несколько секунд, всё ещё глядя в окно, — Как вообще можно выбрать одну? Я считаю, что каждая книга интересна и должна быть любима по-своему.
Он тихо фыркнул.
Она не давила, не лезла дальше, не задавала вопросов, на которые он не хотел отвечать. Просто осталась рядом и это чертовски радовало и бесило одновременно. Ему было бы легче, если бы она игнорировала его, если бы не пришла.
Губы неприятно сохнут, из-за чего хочется невольно провести по ним языком, возможно укусить, сдирая кожу. Это всегда успокаивало, заставляло отвлечься хотя бы на несколько секунд, из-за чего можно было ненадолго выдохнуть, пока не почувствует собственную кровь у себя во рту. Дыхание каждый раз спирало, так и заставляя набирать новое через нос, ощущая морозную свежесть, такую, будто находится прямо сейчас на морозе, а на волосы падает белоснежный снег. Из-за чего-то захотелось резко встать и уйти, захотелось не видеть этой личной борьбы парня напротив, ведь это что-то личное, что-то своё. Но почему-то не уходит, почему-то упирается головой об выступ, который неприятно врезается в затылок и смотрит, изучает, следит за каждым движением чтобы если что помочь. На слова о колдомедике лишь усмехается про себя, но в реальности пожимает плечами, потому что сама не знает насколько это получится сделать, насколько все реализуется так, как хочется именно ей. Чужая сдавленная клетка привлекает, то, как сильно Краучу хочется постучать по ней, почувствовать новый глоток воздуха, который будет спасением, личной мантрой для него самого.
— Видишь, помогло ведь.
Кегг приподнимает уголки губ, когда все же ловит ответный взгляд, когда понимает, как он постепенно успокоился, цепляясь за что угодно, вновь направляя взгляд сквозь нее. Сейчас не хочется много говорить, хочется только молчать, впитывая тишину, такое хрупкое понимание, которое возникло так внезапно, которое так же быстро может пропасть. На разговор о книге девушка показательно закатила глаза, немного махнула головой и вновь уставилась на факел, на огонь, который привлекал ее внимание сейчас больше всего.
— Хорошо. Топ три или топ пять любимых книг, которые интересны по-своему, — Она выделяет последнее слово, растягивая его по слогам, — А потом добавишь, кем хочется стать именно тебе.
Haven't I given enough?
Барти улыбнулся. Вполне искренне.
— Конечно помогло. Только не зазнавайся.
В голосе привычно проскользнула насмешка, но без прежней колкости. Скорее по инерции, чем из настоящего желания огрызнуться.
Он продолжал смотреть на неё, пока она разглядывала факел. Свет огня скользил по её лицу, цеплялся за волосы, заставляя их казаться чуть светлее. Почему-то это отвлекало гораздо сильнее, чем должно было.
— Топ пять?— переспросил он, — Ты сейчас просишь человека, который практически живет в библиотеке, выбрать всего пять книг.
Барти покачал головой с видом человека, которому только что разбили сердце.
— Жестоко, мисс Кегг.
На самом деле вопрос его развеселил. Особенно то, как она передразнила его собственные слова, выделив это своё «интересны по-своему». Он поймал себя на том, что улыбается, и поспешил сделать вид, будто ничего особенного не произошло.
— Ладно. Если выбирать совсем уж честно, то я бы назвал «Историю магии» Бэгшот, старый сборник по рунам, который давно уже никто не открывает, несколько трактатов по теории магии и…
Он задумался и сам же поморщился.
— И это ужасно скучный ответ.
Барти тихо фыркнул.
— Но книги хотя бы можно выбрать.
Последняя фраза сорвалась с губ раньше, чем он успел её остановить.
«Кем хочется стать именно тебе».
Он нахмурился. Странный вопрос. Никто никогда не спрашивал его об этом. Людей обычно интересовало, кем он станет, каких успехов добьётся, оправдает ли фамилию. Пойдёт ли по стопам отца. Но никто никогда не спрашивал, чего хочет он сам.
И самое неприятное заключалось в том, что ответа у него не было. Барти вдруг понял это с предельной ясностью.
Не было. От этой мысли стало неуютно.
— А вот это уже нечестно, — наконец произнёс он, качнув головой, — Про книги было проще.
Он усмехнулся, пытаясь скрыть растерянность за привычной иронией.
— Если честно, я никогда особо не думал об этом.
Взгляд скользнул к окну, где за стеклом медленно сгущалась зимняя ночь.
— Но одно знаю точно, — на этот раз он ответил сразу, даже не задумываясь, — В Министерство я не хочу.
Слова прозвучали слишком быстро и слишком уверенно. Барти коротко рассмеялся.
— Боюсь, из меня выйдет ужасный чиновник.
Он повернул голову обратно к Леоне и чуть прищурился.
— Назови свою любимую книгу или любимые, — он наклонился к ней чуть ближе, но не слишком, чтобы не нарушить её личное пространство, — И ещё, ты видишь себя кем-то помимо будущего целителя?
— Конечно помогло. Только не зазнавайся.
Леона не сдерживается. Глаза слегка прикрываются в две одинаковые линии, а рука так и скользит ко рту, прежде чем звонко посмеяться, немного наклоняясь вперёд. Крауч и правда смешной, правда заставил ее забыть о том, что прямо сейчас крутиться в голове, о том, что давно не давало покоя. Лишь одно присутствие в этом темном коридоре, одно движение, неловко сказанная усмешка в ответ, как Кегг уже готова улыбаться, готова просто дышать, забывая обо всем. Иногда это так нужно, смотрится так правильно, что хочется продлевать подобные моменты на множество количество раз, хочется запомнить, отложить в памяти, из-за чего надеется, что время будет тянуться так же медленно, не отдавая контроль быстроте. Она ощущает, как неловкая атмосфера постепенно разбавляется историями, вопросами, которые так и текут, будто настоящая чистая река. То, как опускаются плечи, как сутулится спина, иногда кивая головой на какие-то фразы, оставляя дополнение в виде своих. Узнавать Слизеринца было чем-то новым, таким же спокойным как снег за окном, раз за разом вспоминая знакомое выражение, вспоминая про холст, нанося краски в хаотичном порядке. После ей хочется взглянуть на исход, хочется посмотреть на картину, которую сотворит собственными руками, но пока только ждёт, стараясь вникать глубже и глубже.
— Вообще не удивлена, что тебе нравится история магии и руны, — Девушка пожимает плечами и неприятно морщится, — Выбрал самое скучное и самое нудное.
Зеленоглазая резко спрыгивает с подоконника, решая немного размяться в спине. Нагибается вперёд медленно, а после приподнимает руки к верху, ощущая характерный щелчок, мгновенно опуская свои глаза на уже давно знакомое лицо. Почему-то сейчас хочется пошутить, хочется смутить, желая увидеть румяные щеки в ответ, или то, как он отворачивает голову в попытках скрыться, так, будто ничего не произошло. Леона своим мыслям только улыбается, наклоняясь в бок, а после окончательно выпремляясь, наблюдая за собственной тенью практически из под ног. Разговор о будущем явно застал врасплох, из-за чего Кегг подходит ближе, наклонившись вперёд. Теперь не скрывает своего любопытства, не скрывает своего взгляда, рассматривая и следя за каждой реакцией на лице.
— Иди туда, куда лежит сердце, у тебя ещё точно есть время подумать в отличие от меня, — Она выдыхает практически прямо ему в лицо, — Но если нет выбора, выбирай то, что принесет тебе меньше боли и разочарования. Выхода нет только из под земли.
Вопрос о книге девушку ставит в тупик, пока ресницы на глазах трепещут, будто обдумывая правильный ответ. Теперь же понимает, что тоже выглядит скучно, слишком однообразно, забывая о личной изюминке, которая могла бы где-то быть. Подбородок легонько приподнимается выше, а тело отходит назад, давая возможность отдышаться, на несколько секунд Барти прийти в себя.
— Я тоже довольно скучная, но мне нравятся заклинания. Вообще, если сильно задуматься и вспомнить, то думаю, когда я была очень маленькой мне нравилось право, но я быстро это похоронила. Я и какой-нибудь Аврорат, только представь, — Кегг приподнимает плечами и ведёт головой так, будто это что-то неприятное, — Поэтому колдомедицина. Но на деле это мое искупление, хочу принести пользу другим людям в ответ на то, что я успела сделать.
Haven't I given enough?
Смех Леоны неожиданно оказался заразительным. Барти закатил глаза, стараясь сохранить возмущенный вид, но уголок губ всё равно дернулся вверх.
— Разумеется, ты считаешь их скучными,— фыркнул он, — Кто-то ведь должен поддерживать уровень интеллекта в этом замке.
Получилось не так язвительно, как хотелось, а скорее наоборот. Он хотел добавить что-то ещё, но осёкся.
Леона спрыгнула с подоконника и подошла ближе. Слишком близко. Барти машинально поднял взгляд — сначала губы, а потом глаза.
Чёрт.
Он тут же мысленно выругался и заставил себя смотреть куда угодно, только не на неё. Получилось плохо.
Когда она заговорила про сердце, он едва заметно поморщился. Красивые слова, но до ужаса наивные. Наверное, именно поэтому они раздражали. Потому что какая-то часть его самого завидовала тому, как легко они у неё звучали. Словно можно просто взять и выбрать. Словно у всех действительно есть такой выбор.
— Звучит как совет человека лет на сорок старше нас, — пробормотал он, слегка цокнув языком.
А потом замолчал. Потому что дальше Леона начала говорить о себе. О праве. Об Аврорате. На мгновение Барти даже представил её в форме аврора и едва удержался от смешка. Картина получалась настолько нелепой, что он решил оставить её при себе.
— Аврор из тебя и правда вышел бы ужасный,— хмыкнул он, — Ты бы через неделю начала лечить преступников вместо того, чтобы их ловить.
Но следующее предложение заставило улыбку исчезнуть.
Искупление.
Барти нахмурился. Слово неприятно заскребло внутри. Он вспомнил её запинки, когда она говорила о семье. Вспомнил дедушку. Вспомнил, как резко она тогда свернула разговор в сторону. Что-то не сходилось — и это начинало раздражать.
Потому что он не верил. Не верил, что она могла сделать что-то настолько ужасное, чтобы говорить об искуплении так серьёзно. И ещё сильнее не верил в то, что ей действительно нужно искупление. Мысль о том, что кто-то мог внушить ей обратное, раздражала почти физически.
Несколько секунд он просто смотрел на неё. Молча. Ему казалось, что слишком уж долго.
— Искупление? — наконец переспросил он. Насмешки в голосе больше не было. Только искреннее непонимание, — Мерлин, Кегг, что такого ужасного ты вообще могла успеть натворить?
Он прищурился, продолжая смотреть ей прямо в глаза. Любопытство уже давно вышло за пределы обычного интереса. И снова чертовски бесило. Потому что ему следовало думать о книгах. О занятиях. О приближающихся экзаменах. Да о чём угодно. Вместо этого он пытался понять её.
— И кто вообще сказал тебе, что тебе нужно что-то искупить?
Он нахмурил брови и смотрел на неё серьёзно. А затем добавил:
— Или ты сама это придумала?
Внезапная вспышка злости сменилась непониманием, что на него нашло.
Он ведь надеялся, что она не придёт. Потом надеялся, что разговор скоро закончится. А теперь ловил себя на том, что хочет услышать ответ и понять её.
Леона наблюдала за тем, как меняется его лицо, стоило ей приблизиться ближе, наблюдала за тем, как чужой взгляд сразу начинает метаться куда угодно, лишь бы смотреть не на ее, не в ее глаза, которые отражают белоснежные блики в этом тусклом свете. Почему-то ей это нравилось. Нравилось смотреть на сомнение Слизеринца на лице, нравилось испытывать по-своему, по-своему дожимать, загоняя якобы в стену, но совсем не понимая, что с этим стоит сделать дальше. Ей хотелось повторить. Хотелось посмотреть, какие попытки он предпримет дальше, хотелось узнать реакцию, понять, попытается ли он поддаться, или все же сбежит, оставляя Кегг наедине. Все это будто восхищало, будто будоражило что-то внутри, из-за чего дыхание становилось тише, практически сливалось с коридором, цепляя руки в замок за своей спиной. Но все же она отходит, все же делает несколько шагов назад, потому что это слишком. Слишком для нее самой.
И вновь слова Крауча заставили засмеяться, снова пожать плечами так, будто это ничего не стоит, а после шумно выдохнуть, делая шаги по кругу, будто тем самым успокаивая саму себя. Она действительно не видела себя в праве, не видела себя в аврорате и только думала, как получит травму при первом же задании. Это каждый раз заставляло морщится, остановиться, а после снова кидать взгляд на учебники, снова изучающе смотреть, читать не отрываясь. Из этого круговорота хождений, изучения камня под ногами вытягивают слова Слизеринца, которые звучат как повторения, как то, что и так давно крутилось в голове. Хочется сказать ему на секунду замолчать, ощущая как напрягаются плечи, как снова оказывается в том злом дне, как сама повесила на себя эти строки. Губы судорожно сжимаются, так, как сжимались у Барти полчаса назад, но взгляд не решается поднять, ждёт, пока закончит свой монолог.
— Для меня это ужасно, — Возможно звучит резко, немного грубо с ее стороны, но Леона замолкает, сглатывая вязкую слюну, — Это то, что я сделала сама и решила тоже сама. Я не должна была делать того, что сделала, не должна была даже думать о таком, а поэтому мне надо искупить, надо понять, как помочь другим, чтобы этого не повторилось.
Кегг отводит голову, не в силах посмотреть в глаза. Она уже сказала слишком много, из-за чего нужно прикусить собственный язык. Взгляд упирается в темный коридор, который прямо сейчас кажется бесконечным, кажется желанным для побега, только бы он не заглядывал глубже. Туда, где все гниёт изнутри.
— Это гнусная история, Барти. У всех есть свои скелеты в шкафу.
Haven't I given enough?
Барти открыл рот, собираясь что-то сказать, и тут же закрыл его обратно. Что-то было не так. Не в словах, а в том, как она их произнесла.
Он смотрел, как Леона отворачивает голову к тёмному коридору. Как сжимаются ее губы. Как напрягается линия плеч. Будто готовится к чему-то неприятному или уже ждёт удара.
— Для меня это ужасно.
Барти машинально провёл большим пальцем по клочку пергамента в кармане. Бумага была тёплой, что резко контрастировало с тем, что он ощущал сейчас. Он поймал себя на том, что его почему-то зацепило. Не сам факт сказанного, а её тон. Слишком окончательный и слишком тяжелый для человека, который просто “что-то не так сделал”.
В голове мелькнуло: стопка книг, спрятанная глубже остальных. Тонкие страницы тёмных заклинаний с его пометками. Слова, которые он никогда не произносил вслух. Мысль он резко оборвал. Не сейчас.
Барти выдохнул через нос.
— Обычно люди, которые действительно сделали что-то ужасное, не тратят столько времени на то, чтобы себя в этом убеждать, — пробормотал он.
И тут же скривился. Слишком прямо, слишком серьёзно. Кто он такой, чтобы рассуждать о таком?
Он перевёл взгляд на неё и добавил уже чуть мягче:
— Хотя, может, ты просто тайная глава подпольной армии пикси и вы совершили переворот. Это многое бы объяснило.
Шутка повисла в воздухе. Неудачная, ох какая неудачная. Он это почувствовал сразу и тишина словно стала плотнее.
Барти медленно выпрямился на подоконнике. Пальцы чуть сильнее сжали клочок. Он смотрел на неё и не мог оторвать взгляд от её зелёных глаз.
— Знаешь, что меня бесит? — сказал он наконец тише, чем собирался и тут же коротко усмехнулся, будто хотел смягчить вопрос, но не вышло, — Ты говоришь так, будто уже всё решила за всех. Ты ведь не можешь объективно судить что ужасно, а что нет.
Он встал и сделал шаг ближе, вытаскивая руку из кармана. Он не хотел давить на неё, но хотел сократить дистанцию настолько сильно, что в висках пульсировала эта мысль.
— Сама вынесла приговор. Сама назначила себе наказание,— пауза, он чуть наклонил голову,— И теперь просто… живешь по нему.
На секунду он замолчал, будто проверяя, не перегнул ли и добавил уже проще, почти буднично:
— Тебе не кажется, что это слишком?
Девушка сжимает губы, когда темный коридор почему-то становится пристанищем для своей же души. Абсолютно любые мысли о семье загоняли ее во что-то глубокое, во что-то неприятное, не давая спокойно вздохнуть. Каждый раз появлялся тяжелый ком в горле, каждый раз сердце начинало биться быстрее, а дыхание учащалось настолько, что приходилось бить себя кулаком по груди. Она никогда не говорила об этом. Никогда не рассказывала о своих тараканах в голове, никогда не углублялась настолько, чтобы видеть свою же мать прямо сейчас перед собой. Ей хотелось снова отпрянуть, но одновременно достать палочку из-за спины, хотелось направить ее на ту, кто породил, чтобы она наконец-то замолчала, не говоря лишних слов. Иногда Леоне хотелось скрыться где-то за углом, забраться куда-то туда, чтобы никто не нашел, никто не опознал, чтобы дать передышку самой себе, дать возможность постепенно подняться на ноги снова. Но она сглатывает, со всеми возможными усилиями выводя себя из транса, поворачивая голову на Барти, который смотрит, изучает точно так же каждую реакцию, как делала она десять минут назад.
— В моем мире это ужасно. Я перешла собственную установленную черту и это ужасно, — Кегг оступается на месте.
Она никогда не хотела встретить свой день рождения так. Казалось, что за столько лет обучения в Хогвартсе зеленоглазая уже давно забыла о криках, которые раздавались в стенах дома, о гнетущей атмосфере и исключительно небольшому подарку от дедушки, который каждый раз стоял в красивой обёртке на деревянном темном столе. Стоит ли ждать чего-то в этот раз? Стоит ли вообще ждать чего-то от кого-то, будто все ещё не получила нужного опыта о том, что это бесполезно? Странная шутка мгновенно повисает в воздухе, а девушка стреляет глазами в ответ в немом слове, немом предложении о том, что это было ни к чему.
— Я не могу решить за всех, потому что мне не за кого решать. Я решаю исключительно за себя, ни за кого больше. У меня есть установка, что так делать нельзя, только и всего. Думаешь, ты делаешь правильные вещи?
Леона ощущает, как гнев, который всегда был скрыт внутри постепенно поднимается выше, постепенно сковывает тело, не реагируя на то, что парень подходит ближе, старается что-то до нее донести. Все это так неправильно, так абсурдно с какой-то стороны, что хочется заткнуть уши, не слышать никого и ничего вокруг, давая себе возможность жалеть себя, гневаться столько, сколько будет нужно. Ее раздражает, как он пытается переступить черту, как говорит слишком правильные вещи, которые бьют жгучей пощечиной по лицу. Ногти неприятно впиваются в ладонь, а волосы вновь пушатся, вновь лезут к лицу.
— Не кажется, а ещё не кажется тебе. Не кажется, что ты говоришь то, чего не следует.
Haven't I given enough?
Ее вопрос ударяет резко, натягивая нервы до предела и выбивая весь воздух из груди. Барти дергается — почти незаметно, но достаточно, чтобы внутри все сразу пошло не так.
Перед глазами на секунду вспыхивает Запретный лес. Кора дерева, ползущий по ней жук, движение палочкой и глухой звук трансфигурации тела. Треск, который он тогда почти не заметил. Он моргает часто, как будто этим можно стереть картинку из воспоминаний, но она не уходит — просто оседает под кожей. Нет, не сейчас.
Он делает шаг назад слишком резко, почти спотыкаясь о собственные ноги. Спина врезается в стену и холод проходит сквозь одежду, возвращая его в тело. На секунду, но этого достаточно, чтобы не сказать лишнего.
Он запрокинул голову. Потолок неподвижный, темный. Слишком темный на фоне факелов. Слишком ровный, чтобы за него можно было зацепиться взглядом.
Барти шумно выдыхает через нос и резко, как будто злится на сам факт дыхания. Рука тянется к волосам и он проводит по ним, тянет чуть сильнее, чем нужно. Больно и почти помогает.
Я понимаю, что ей больно...
Он обрывает мысль. Слишком опасно, слишком близко к тому, что он не хочет признавать даже в собственной голове.
Голова опускается и сразу она — Леона. Первое, что он замечает — волосы. Светлые пряди, которые снова лезут ей в лицо, цепляются за щеку, и она их не убирает. Как будто это неважно, словно она вообще этого не замечает. У Барти на секунду все сжалось в груди.
Можно протянуть руку и убрать их.
Пальцы дергаются раньше, чем он успевает их остановить. Почти поднял руку, почти сделал это, но... резко сжал руку в кулак, ногти сразу впились в кожу. Почему это вообще важно?
Он перевел взгляд чуть ниже. Губы, сжатые слишком плотно. Пальцы, впившиеся в ладонь так, что побелели костяшки. Она держится. Слишком явно, слишком упрямо и это отпечатывается внутри сильнее, чем должно.
Он точно знает, что задел ее, но не понимает где именно и это бесит. Барти делает медленный вдох, затем еще один и вдруг ловит себя на мысли, от которой становится неприятно жарко под кожей: если она сейчас развернется и уйдет — стане хуже. Не логика, не вывод. Рефлекс. Он морщится от подобных мыслей.
Откуда это вообще?
Слишком глупо, слишком не в его духе.
Он продолжает смотреть на нее, но уже внимательнее, словно пытается сложить ее обратно в понятную схему, но не получается. Раздражение поднимается быстро — почти злость, но не на нее, а на то, что он не контролирует это.
Он отталкивается от стены и делает шаг ближе.
— Ладно, — голос выходит хриплым и тихим.
Он проводит пальцами по переносице, сжимает ее так, словно пытается выдавить из головы лишние мысли.
— Я не понимаю, о чем ты говоришь. И не понимаю, почему ты так реагируешь.
Пауза. Он смотрит прямо на нее. И честно добавляет, почти с досадой:
— Но я вижу, что тебе больно.
И это, черт возьми, проблема. Он почти усмехается, но не выходит. Получается только очередной короткий выдох через нос.
Руки поднимаются чуть выше, ладони открыты — жест, который должен означать "стоп", но сейчас больше похож на попытку капитуляции.
— Давай... пока оставим эту тему.
Она ощущает, как ногти невольно царапают кожу на руках, как пальцы в кулаки своеобразные сгибаются, из-за чего практически держит себя на месте, пытаясь не развернуться и уйти. Барти полез слишком глубоко, задел то, что никогда не следовало, кто не делал никто до него, из-за чего захотелось забраться в угол, захотелось спрятаться так, будто все ещё маленький ребенок, все ещё та, кто не может справиться со своими эмоциями. Приходится поднять голову к потолку, сфокусировать свой взгляд, свое внимание, разглядывая каждый камень, считая до десяти в своей голове так, как говорила Краучу какое-то время назад. Это все такой фальш, такой бред, что сама не верит, сама не может принять, но терпит, пытается узнать себя с новой стороны, не убегая так, как делала это практически всегда. Сейчас не волнует чужой взгляд, не волнует то, как рука тянется к ее щеке, волнует только собственное переживание, собственная эмоция, которая никак не даёт нормально вздохнуть.
Почему-то сейчас понимает, что не хочет, чтобы Барти уходил, понимает, что не смотря на вызванную агрессию, на слишком большой спектр чувств, плечи все же опускаются, а после голова, прислоняясь спиной к холодной стене. После гнева всегда отпускает быстро, всегда помогает выдохнуть спокойно, ощущая только едва дрожащие руки, а после смиренно кивая в ответ. Не хотелось ничего говорить, хотелось закрыть свое лицо хотя бы чем-то, только бы не показывать этот позор, не показывать красные глаза, которые едва успели побыть на мокром месте. Леона скатывается по стене, выпремляя ноги и садясь на холодный пол, делая себе пометку в голове потом обязательно встать, обязательно успеть вовремя подняться.
— Извини, — Руки закрывают позорно лицо, а голос хриплый, практически надломленный. Не хочется сейчас попадаться кому-то на глаза, не хочется поднимать свой болезненный, практически потерянный взгляд.
Haven't I given enough?
Реакция девушки вызывает ступор, никакой злости, упреков и чего-то подобного. Он не ожидал услышать от нее извинения. "Черт возьми, да она вообще не должна извиняться." Барти потер переносицу и внутри все неприятно сжалось. Он не находил себе места. Раньше эта девчонка казалась ему такой наивной, смешной, а сейчас... Сейчас она сидит на холодном полу с красными глазами, дрожащими руками. Он задел ее. Но чем именно? Он ведь просто спросил. Или не просто? Он не хотел доводить до этого. Он совершенно не хотел и теперь понятия не имел, что с этим делать. "Нужно срочно исправить ситуацию. Но как? Сказать какую-нибудь шутку? Нет, идиотская идея. Обнять ее? Да мерлин, Барти, ты совсем больной?"
Пнув носком ботинка невидимый камень, Барти от безысходности в конце концов сдался и сел неподалеку от нее на пол, прислоняясь спиной к холодной стене. Молчать было бы гораздо проще, но ему казалось, что он должен что-то сказать или что-то сделать. Мысли лихорадочно носились по кругу и не выдавали ничего дельного.
— Знаешь, не всегда нужно все прятать в себе, иначе потом взорвешься в неподходящий момент, — рваный вдох и такой же рваный выдох, — Я не хотел, чтобы так вышло.
Он расставил руки по бокам от себя и повернул голову в сторону Леоны. Волосы вновь лезли ей в лицо и он опять заметил именно это, и опять захотелось протянуть руку и убрать их. Барти раздраженно отвел взгляд. Бесит.
Девушка выдыхает, наблюдая за тем, как Барти мнется с ноги на ногу, за тем, как не может найти себе нужного места и будто слишком много думает, анализирует, заставляя Леону сжаться в стену ещё сильнее. Прямо сейчас ей стыдно. Стыдно, что проявила много эмоций, стыдно, что показала себя с такой стороны тому, кто младше, тому, кто практически даже не знаком для нее. Руки все ещё находятся у лица, все ещё стараются скрыть цвет красных глаз, которые делают ее зелёный цвет намного ярче, намного изумруднее. Сможет ли она когда-то смириться с этим, сможет ли когда-то рассказать кому-то о том, что действительно произошло, то, что причиняет слишком много боли где-то внутри? Кегг выдыхает, понимая, как волосы прилипли к лицу, как взгляд падает на вытянутые ноги прямо на полу, все же поднимая голову лишь тогда, когда ощущает рядом тело, когда видит, как он присаживается рядом и на секунду заостряет больше внимания. Почему-то Барти не ушел, почему-то садится здесь прямо сейчас и это заставляет сглотнуть, заставляет почувствовать мурашки, которые проносятся по коже так же быстро, как успели проявиться. Хочется спросить почему, хочется узнать, почему он все ещё рядом, но не решается, оставляя этот вопрос в тишине коридоров, в бесконечном молчании, решая только голову склонить.
— Ты прав, — Она согласно кивает, поправляя края юбки и цепляется за них так, будто это единственное спасение, — Давай оставим для другого раза.
И что-то в голове щелкает опасно. Хочется списать все на усталость, на слишком эмоциональные былые десять минут, но все же Леона делает. Опускает осторожно голову на плечо, сгибается, надеясь, что не оттолкнут, надеясь, что не заставят подняться снова и стыдливо опустить глаза. Сейчас хотелось расслабиться, хотелось ничего не говорить, а просто слушать ветер за окном, просто наблюдать за снегом, который успевает лечь ковром по холодной земле. Ресницы едва трепещут, но всё ещё молчит, проверяя реакцию.
— У тебя есть любимая сладость?
Haven't I given enough?
— Ты прав.
Барти уже хотел что-то ответить, но слова так и не сорвались с губ. Он почувствовал движение раньше, чем понял, что произошло. Леона осторожно опустила голову ему на плечо. Все тело мгновенно напряглось, словно кто-то наложил на него Петрификус.
Сердце на секунду остановилось, а потом ударило так сильно, что отдалось в грудной клетке болью. Дыхание сбилось и стало почти неслышным. Даже сглотнуть почему-то оказалось сложно.
Не двигаться. Только не двигаться.
"Это неправильно. Тогда почему я не хочу отодвинуться?"
Барти уставился прямо перед собой. В стену, в пол. Мерлин, да куда угодно лишь бы не смотреть на неё. Лишь бы не думать о том, что она сейчас совсем рядом. Так близко, что хотелось немедленно перестать об этом думать.
Ветер за окном негромко стучал в стекло. Где-то вдалеке слышались редкие голоса учеников. Факел потрескивал в креплении на стене.
И взглянув на нее, Барти заметил ее волос. Светлая прядь лежала совсем рядом, задевая ткань его мантии. Он смотрел на неё несколько секунд. Просто смотрел. А потом обнаружил, что держит ее пальцами. Рука двинулась сама. Большой палец скользнул по светлым волосам. Секунда, две. И только потом до него дошло, что именно он делает. Барти застыл.
"Какого чёрта?"
Пальцы тут же разжались. Он резко отвёл взгляд в сторону, словно ничего не произошло. Словно это была не его рука. Словно он вообще здесь ни при чём.
"Что со мной происходит?"
Раздражение и злость поднялись мгновенно. На себя, на ситуацию на нее, на всё сразу.
Но почему-то уходить всё ещё не хотелось. Совсем.
— У тебя есть любимая сладость?
Вопрос застал его врасплох. Барти моргнул. Потом ещё раз.
Он всё ещё смотрел куда-то в сторону, не до конца понимая, что именно она спросила.
— Что?
Секунда на осознание.
— А.
Он нахмурился, собирая мысли обратно в кучу.
— Наверное... шоколадные лягушки, — он нахмурился, — Нет.
Вдох.
— Хотя не знаю, — Барти раздраженно потер затылок, — Мерлин, я вообще никогда об этом не думал.
Он коротко покосился на Леону.
— А у тебя?
Леоне нравится. Нравится лежать на твердом, но одновременно удобном плече, нравится просто молчать, слушая ветер за окном и постепенно начинающийся снег. Недавние эмоции, которые так сильно переполняли ее изнутри будто постепенно стихают, так, словно их никогда не было. Хочется прикрыть глаза и кажется, что она и правда начинает потихоньку засыпать, стоит только вслушаться в дыхание, стоит ещё раз потянуть ноги в туфлях на себя от очередных мурашек, которые проходят по коже. Она окончательно перестала что-то понимать, перестала бесконечно думать, анализировать себя внутри и снаружи, решая довериться ощущениям, решая просто ненадолго побыть собой, потому что понимает, что не оттолкнут, понимает, что сам Крауч никуда не уйдет. По крайней мере, ей хочется верить.
Рука в волосах почему-то сначала ощущается обжигающей, потому что раньше никто не трогал, никто не смел и пальцем коснуться, но сейчас хочется, чтобы она задержалась подольше, чтобы провела по волосам ещё раз, а губы невольно сжимаются, стоит вспомнить негативную реакцию в лесу. Кегг берет больше воздуха в лёгкие, сводит брови к переносице и просто наблюдает, ничего не говоря. Хочется засмеяться от того, как Слизеринц пытается выкрутиться от вопроса, как пытается понять сначала то, что вообще от него нужно, но все же соображает, заставляя Леону думать в ответ.
— Если любишь шоколадные лягушки, то тебе попадался мой дедушка? Обычно это первый вопрос, который мне задают при знакомстве или знакомятся со мной исключительно по этой причине, — Леона сама поправляет свои волосы, которые пристали к щеке, — Если знаешь Мэйсона Трэмбли, то будь с ним аккуратнее. Он один из таких.
Девушка кусает нижнюю губу, но голову все же приподнимает, сразу осознавая, как хочется вернуться назад, как хочется лечь, прикрывая глаза, как делала это пятнадцать минут назад. Вопрос про ответные сладости тоже ненадолго ставит в тупик, тоже заставляет думать, немного склоняясь вперёд, словно потягиваясь и разминая тело.
— Мне нравятся Мармеладные слизни. Это довольно странный выбор, да? Но шоколадных лягушек я тоже люблю, без них никуда.
Haven't I given enough?
Она начала говорить про дедушку, и для Барти это стало спасательным кругом. Он выдохнул с таким облегчением, особо не задумываясь как это может выглядеть со стороны. Осознание настигло его спустя секунду. Он хмурится. В голове резко вспыхнул образ карточки, которую они с мамой когда-то рассматривали.
— Погоди, так это твой дедушка?— он моргнул резко и сразу понял, что вопрос был глупым, — Прости, я как-то даже не подумал… почему твоя фамилия казалась такой знакомой.
“Мэйсон Трэмбли”
Имя крутилось в голове, цеплялось, но не давало ровным счётом ничего, и это должно было быть неважно. Вместо этого внутри появилось ноющее и неприятное чувство. Сердце словно сжалось, а затем резко отпустило. Барти на секунду забыл, как нормально дышать.
Когда она приподняла голову, то плечо сразу обдало холодом. Он поймал себя на том, что хочет, чтобы она опустила ее обратно. Просто, чтобы вернуть тот момент, когда было спокойно.
— Не странный, — он раздражённо проводит языком по внутренней части щеки, — Слушай, а этот Мэйсон… Кто он?
"Вот идиот."
Он чуть сдвинулся на месте, будто ему неудобно сидеть, но на деле он просто не знал куда деть своё тело. Он положил руки на колени и сильно сжал пальцы, приводя себя в чувство.
— Мерлин, забудь…
Он выдохнул и резко перевел взгляд в сторону, потом обратно, и разозлился на себя за это движение. Слишком часто смотрит на нее. Слишком заметно. Челюсти сжались сами по себе. Сколько уже раз он бесил самого себя? Это тоже начинало бесить. Чтобы не утонуть в потоке собственных мыслей, он решил зацепиться за первое, что пришло в голову, чтобы сменить тему.
— Какие бы места ты хотела бы посетить в мире?
Леона отодвигается от спины, сразу же чувствуя неприятный холод, который проносится по всему телу огромной волной. Захотелось чем-то себя прикрыть, накинуть на плечи возможный плед или шарф не смотря на факел прямо над ее головой, который все ещё отдает тенями, будто играясь с ними двумя. Почему-то она не понимала эмоций на чужом лице, не понимала почему он сводит брови к переносице, стоило услышать о незнакомом имени, не понимала, почему смотрит на зеленоглазую сильнее прежнего, будто рассматривая, стараясь что-то отметить у себя в голове. Она отряхивается, а после привстает на ноги, решая немного походить, сделать возможный вид того, что не клала голову на его плечо, в первую очередь чтобы разбавить кровь, разбавить странные ощущения где-то внутри живота, которые почему-то начинают нарастать, которые она сама никак не может для себя понять и уяснить в своей голове. Возможно стоит разобраться с этим позже, не в эту холодную, темную декабрьскую ночь.
— Погоди, так это твой дедушка?
Кегг вновь смеётся за этот вечер, вновь прикрывает рот ладонью и улыбается, желая присесть на корточки прямо перед его лицом, будто не вставала несколько минут назад. Иногда Барти такой смешной, такой не сообразительный, что вызывает практически детский восторг в теле и на лице. Она решает ничего не отвечать, выводя руки за спину и опираясь ими об подоконник, скрещивая ноги перед собой. Теперь же она может разглядеть его лучше, разглядеть сверху вниз и почему-то это слишком нравится, хочется не отрывать свой взгляд. Слюна скапливается во рту резко, практически неощутимо, заставляя саму себя шумно сглотнуть.
— Мэйсон?
Леона переспрашивает, потому что явно не ожидала такого вопроса. Не ожидала, как меняется интонация в голосе, как глаза начинают так же упрямо смотреть в ответ, словно выжидая того, что скажет девушка, в главное выжидая увидеть этого незнакомца самостоятельно, своими глазами.
— Это просто знакомый, я бы сказала так. Мы виделись один раз, он с твоего факультета, — Девушка пожимает плечами, — Но просто по нему видно, что он ищет знакомства ради выгоды. Ещё о нем ходят слухи, что он меняет девушек так же быстро, как иногда пролетает время за учебой.
Кегг наблюдает, как он сжимает свои пальцы, как старается отпустить эмоции, перевести их в другое русло, но будто это сделать все ещё не получается, так и выжимая из Леоны весь запас вопросов, который мог храниться в ее голове.
— Места? — Зеленоглазая удивлённо приподнимает брови, — Думаю, я бы хотела погулять по магловскому Лондону и в принципе миру. Мне кажется, что они живут в какой-то отдельной вселенной. Что же на счёт тебя?
Haven't I given enough?
Когда Леона окончательно поднялась на ноги, то плечо сразу обдало холодом, и парень невольно поежился. Барти машинально поднял взгляд следом за ней и тут же разозлился на себя за это. Серьёзно? Сколько ещё он будет так реагировать?
“Чокнутый, ну точно чокнутый.”
Сжав челюсти, Барти отвёл взгляд в сторону и сделал вид, что его куда больше интересует факел над головой, чем происходящее рядом.
— Меняет девушек?— он тихо фыркнул, — Звучит весьма утомительно.
В голосе не было ни насмешки, ни особого интереса. Просто сухая констатация, хотя почему-то от её ответа легче не стало. Странно, очень странно.
Барти раздраженно провел пальцами по затылку и выдохнул через нос.
— Думаю, Франция, не знаю, — он пожал плечами, возвращаясь к теме магглов, — Я вот никогда не понимал, что такого интересного в их мире.
Он поднял взгляд к окну. Снег медленно кружился.
— У них все слишком медленное. Куча времени уходит на вещи, которые магия решает быстрее. Хотя, если подумать, меня это не удивляет, — он покосился на Леону, — Но все непривычное сначала кажется интересным, а потом надоедает. Все-таки ты волшебница.
Барти собирался сказать что-нибудь ещё, как вдруг замер. Точно. Мерлин, он совсем забыл. День рождение!
— Так, так, подожди секундочку, — резко вскочив на ноги, он поднял ладонь, словно запрещая ей задавать вопросы, — Никуда не уходи и не двигайся, я сейчас.
Не объясняя ничего больше, Барти быстро скрылся за ближайшей колонной, чтобы она не могла его увидеть.
Он несколько секунд рылся по карманам в поисках злосчастного кусочка пергамента. О, нашёл.
— Давай, не подведи.
Он быстро достал палочку из другого кармана и она привычно легла в ладонь. Взмах, тихое заклинание. Пергамент дрогнул, смялся, вытянулся. Первая попытка вышла настолько отвратительной, что Барти хотелось завыть на весь коридор.
“Соберись, Крауч, Мерлин тебя дери…”
Во второй раз получилось уже лучше. Еще одно короткое движение палочкой, чтобы добавить пару штрихов и вот перед ним прекрасная роза.
Через минуту он вышел из-за колонны, стараясь выглядеть так, как будто ничего не произошло. Получалось не очень. Барти остановился напротив неё и протянул розу.
— Я чуть не забыл, — ему стало неловко. Настолько, что хотелось вернуться назад за колонну, он сглотнул вязкую слюну и попытался улыбнуться, — С днём рождения, Леона.
Девушка наблюдает за Барти сверху вниз и почему-то именно это положение кажется ей до жути правильным, манящим, которое вовсе не хочется покидать. Ей нравится смотреть на то, как он сводит свои брови к переносице, как скользит руками по коленям, будто потерял прямо сейчас что-то важное, слишком нужное и теплое. Нравится думать, как хотелось бы подойти ближе, возможно протянуть руку к подбородку и приподнять на уровень своих глаз. Она сглатывает, но почему-то эти мысли не хочет отгонять, не хочет прекращать думать, даже желать. Руки впиваются в подоконник все сильнее, а холодный ветер за окном будто начинает дуть в спину сквозь него, так и ощущая морозный воздух, ощущая, как постепенно начинает трезветь, даже махая головой в разные стороны несколько раз. Пальцы хочется разжать, но это остаётся самым важным, практически решаемым от необдуманного действия, которое может произойти. Внезапно становится слишком жарко, практически невозможно дышать, все же вновь надавливая на руки и садясь на прохладный подоконник. Так будет лучше.
— Кто знает. Будь твоя воля, ты бы не хотел спать несколько раз в неделю с новыми девушками, даже не запоминая их имена просто потому что знаешь, что они всегда будут вешаться на тебя?
Леона пожимает плечами на свои же слова, наконец-то отводя глаза от лица Крауча, засматриваясь на факел прямо над его головой. Тень аккуратно падала на стену, а после опускалась до кривых камней, словно рисуя свои своеобразные узоры, раскрывая в этом свою особенную прелесть. Иногда ей нравилось наблюдать за тенью, нравилось находить в ней какие-то фигуры, возможных животных, но после все это пропадало так, будто никогда не было. Это казалось ей таким детским, таким несносным, что хотелось спрятать от чужих глаз. Слова про Францию заставляют задуматься, немного прикусить нижнюю губу, а после провести по ней языком. Кегг тоже хотела бы там побывать, хотела походить по улочкам, рассматривая кровлю здания, хотела увидеть своими глазами главную достопримечательность в лице Эйфелевой башни, которую несколько раз видела на отрывках газет. Все это вдохновляло, заставляло появиться невидимые бабочки в животе, которые сразу же уходили, стоило услышать продолжение о маглах, о волшебниках.
Действительно, все не могло быть так просто.
Леона никогда не видела чего-то плохого в ее крови, потому что этого не существовало, никогда не видела никаких преград, которые могли бы быть, не видела опасений, желания скрыться и никому ни о чем не говорить. Иногда это так раздражало, что хотелось спорить, хотелось сразу заткнуть человека и демонстративно уйти. Возможно она никогда этого не поймет, никогда не сможет кому-то что-то доказать, пока кто-то не увидит собственными словами, что это все неправда, что это все лишь пустые, навязанные разговоры. Кегг молчит, только кивает, когда он скрывается за колонной, когда что-то бормочет себе под нос, не собираясь никуда уходить, потому что не хочется, хочется остаться с ним ещё ненадолго.
— С днём рождения, Леона.
Такие обычные слова заставляют поднять глаза, заставляют замереть на месте, не слыша собственного дыхания. Маленькая розочка в руках выглядит так правильно, так нужно прямо сейчас, что девушка мгновенно спрыгивает с подоконника, расставляя свои руки и прижимая его ближе к себе. Именно сейчас не хотелось ничего говорить, не хотелось думать что правильно, а что нет, только прижимая Барти ближе, утыкаясь носом в его висок. Хотелось чувствовать его ещё немного, хотелось вдыхать запах возможного леса, который мгновенно ударил в ноздри, хотелось ощутить в ответ его на себе. Она отстраняется неохотно и ярко улыбается, так, словно настоящее солнце появится прямо сейчас. Маленькая розочка в уже в своих руках смотрится правильно, как то, что хочется всегда беречь.
— Спасибо большое, Барти. Для меня это лучший подарок.
Haven't I given enough?
Объятие обрушилось на него внезапно. Барти застыл, боясь пошевелиться и сделать лишний вдох. Руки зависли в воздухе — он не решался ответить, но и отстраниться не мог. В голове взорвалась тишина — такая громкая, что он на секунду перестал слышать собственное сердце. «Что происходит? Что она делает? И почему я стою как истукан и позволяю этому происходить?» От неё пахло мылом, тем самым, что каждый раз оставалось за ней в коридоре, и чем-то ещё, кажется, морозом. И лесом. Чёрт, конечно же лесом. Внутри разлилось тепло, предательское, нелогичное, и Барти тут же разозлился на себя за это. «Мне это нравится. Нет. Не нравится. Просто она застала врасплох. Просто я не ожидал. Это ничего не значит». Но мысль уже сорвалась с поводка, и отрицать было глупо. Понравилось. Он одёрнул себя мгновенно, запретил даже думать в эту сторону. Однако руки всё ещё помнили, как она прижималась к нему, а плечо — как её голова лежала на нём. «Чёрт. Хватит. Прекрати. Ты сам себя загоняешь в угол, Крауч».
Она отстранилась и улыбнулась — ярко, солнечно.
— Спасибо большое, Барти. Для меня это лучший подарок.
Он промолчал в ответ. Просто не знал, как реагировать на такую искренность. Слова застряли где-то в горле, перемешались с остатками злости на самого себя и превратились в ничто. Роза? Забудьте. Роза сейчас не имела никакого значения. Всё его внимание было занято только Леоной — тем, как она смотрит, как улыбается, как говорит эти невозможные слова. «Лучший подарок. Из пергамента. Она серьёзно? Или просто... жалеет меня? Нет, Кегг не из тех, кто жалеет. Она сказала это просто так. Потому что хотела. Потому что... Мерлин, я схожу с ума».
Когда пауза стала невыносимой — слишком долгой, слишком тёплой, слишком опасной — Барти отвёл взгляд и отошёл к окну. Декабрьская ночь встретила его снежным небом — густым, почти осязаемым. Он смотрел, как крупные хлопья падают за стеклом, и пытался собрать мысли в кучу. Хотелось сказать, что он рад. Хотелось сказать, что хочет находиться рядом с ней, но язык не поворачивался, а внутри росло раздражение на самого себя — за то, что вообще об этом думает. «С каких пор ты стал таким сентиментальным идиотом? Ты же сам хотел, чтобы она не пришла. Сам думал, что это дурацкая затея. А теперь стоишь тут и не хочешь, чтобы она уходила. Что с тобой не так?» Ответа не было. Был только снег за окном и странное, глупое, необъяснимое чувство, что всё сейчас идёт правильно.
Наконец он повернул голову в сторону Леоны. Вопрос сорвался с губ почти против воли — тихий, хрипловатый, честный до отвращения:
— Знаешь, я не понимаю. Ни тебя, ни себя. Почему мы оба здесь, Кегг?
Леона теряется в этих объятиях, теряется настолько, что не хочет никуда уходить. Хочется выдохнуть, остаться немного дольше, утыкаясь носом в шею и волосы, которые постепенно начинают щекотать щеку, будто делая это нарочно в ответ. От Барти пахнет елью, пахнет ночной темнотой, которая всех должна отталкивать, должна быть как можно дальше, но почему-то не с ней. К этой темноте хочется тянуться, хочется остаться так ещё немного, ещё ненадолго, позволяя забыть обо всём на свете, позволяя забыть, что происходит прямо сейчас. Но все же отстраняется, все же смотрит на розу в своих руках, не желая отойти дальше, потому что сил никаких нет, потому что не хочет сама. Стебель прокручивается между пальцев, пока ресницы трепещут и рассматривает, делает это так тщательно, будто читает важную книгу прямо сейчас. Она видит остатки магии, видит как один лепесток смог помяться слегка, но внимания никакого на это не обращает, потому что это становится важным подарком, таким, что заставляет поднять глаза. Кегг видит непонятное выражение лица, видит так, будто проносится что-то внутри, в голове Барти прямо сейчас, а поэтому ждёт, сжимая подарок сильнее в руках, чтобы не коснуться Слизеринца снова. Когда ей захотелось быть настолько ближе, когда захотелось сократить дистанцию обычного поглядывания друг на друга в обеденном зале, когда захотелось быть рядом, кладя голову на плечо? Почему-то не хочется спрашивать саму себя сейчас, не хочется ни о чем думать, только провожая его взгляд на окно, замечая, как началась настоящая метель.
Ветер гуляет по пустым коридором, его становится слышно издалека, становится слышно дыхание чужое, которое становится тише, практически не ощущаемым прямо сейчас. Леона сглатывает судорожно, немного наклоняет голову вперёд, понимая, что слишком красивый, слишком хочется объятия повторить. Вопрос доносится не сразу, практически будто из под воды, все же опуская руку с розой вдоль своего тела, все же приподнимая уголки губ. Кегг сама не знает ответа на этот вопрос, сама не знает почему пришла сюда, но просто чувствует, что так нужно, чувствует правильность, которая происходит сейчас. Плечи слегка приподнимаются, пожимаются снова, а после все же подходит ближе, вновь обнимая, теперь уже закрывая глаза. Она уверена, что он не оттолкнет, уверена, что этим объятием слишком много сказать, понять можно, а поэтому просто стоит прикрывая свои глаза, кладя голову на его плечо.
— Не знаю, Барти. Давай просто постоим так ещё немного. Я думаю, тогда мы оба поймём, — Леона говорит тихо, практически охрипшим голосом в его ухо, понимая, что не хочется больше притворяться, не хочется делать ничего, что могло сделать только хуже.
Haven't I given enough?
Второе объятие не стало неожиданностью и от этого было только страшнее. Леона снова прижалась к нему, и Барти почувствовал, как земля на секунду уходит из-под ног. Внутри всё сжалось в тугой комок. Сердце ударило в грудную клетку с такой силой, что ему показалось, что она услышит. Обязательно услышит.
Беги. Оттолкни. Сделай хоть что-нибудь!
Но тело не слушалось. Руки дрогнули, неуверенно качнулись в воздухе, зависли на мгновение, и медленно, почти робко легли ей на спину. Пальцы коснулись ткани её одежды и застыли. Он чувствовал тепло её тела через нее. Чувствовал, как она дышит. Чувствовал каждый миллиметр расстояния, которого больше не было. И мысль обожгла снова: Что я делаю? Зачем? Это же неправильно. Это всё неправильно. Но другая мысль, тихая и чужая, просочилась следом, словно воровка в ночи: Всё в порядке. Просто стой. Ничего страшного не происходит.
И от этого противоречия внутри всё заходило ходуном. Барти почти физически ощущал этот раскол — одна половина кричала отступить, вторая тянулась вперед. Он ненавидел это чувство. Ненавидел собственную нерешительность. Привык все контролировать, раскладывать по полочкам, понимать причины и следствия, а сейчас — ничего. Только она. Только метель за окном. Только эти руки на её спине, которые он всё ещё боялся сжать сильнее.
Она говорила ему в ухо — тихо, хрипловато. Ее дыхание коснулось кожи, и по телу пробежала дрожь. Барти зацепился за эти слова, как за спасательный круг, и тут же мысленно начал их крутить. Поймём. Что именно? Что мы оба сумасшедшие? Что это неправильно? Или наоборот — что это самое правильное за последние месяцы? Мысли неслись по кругу, цеплялись одна за другую, и каждая следующая была глупее предыдущей. Он злился. На себя. На неё. На дурацкий коридор, дурацкую метель, дурацкое сердце, которое все еще колотилось, как бешеное.
А потом — отбросил мысли. Просто выбросил. Запретил себе думать.
Не сейчас.
Он закрыл глаза и позволил себе провалиться в этот момент. В звук метели за окном. В потрескивание факела. В её дыхание — ровное, спокойное, такое неуместно правильное. В тепло, которое шло от неё и растекалось по его собственной груди. Пальцы на её спине чуть дрогнули, осмелели самую малость. Он прижал её крепче. Всего на секунду. Ладони чуть сильнее уперлись в спину, притянули ближе, а затем снова ослабли. Будто он испугался собственной смелости. Будто всё ещё не был уверен, что имеет на это право.
Тишина длилась. Метель выла за окном. Барти чувствовал каждый удар своего сердца и ненавидел их за то, что они выдают его с головой. Наконец он выдохнул — длинно, шумно, словно сбрасывая с плеч невидимый груз.
— Давай постоим, — ответил он наконец. Голос прозвучал глухо, но уже без прежней хриплой паники, — Я всё ещё не понимаю. Но, кажется, уже не так сильно хочу понимать.
Вы здесь » Marauders: forever young » ЛИЧНЫЕ ЭПИЗОДЫ » 18.12.1977 Ночные бабочки [л]
