На один день Атриум Министерства Магии превратился в филиал столичного кладбища: прижизненные портреты, висящие на стенах, обтянутых выцветшим, словно изображённые лица покойников, шёлком, казались нерушимыми надгробиями. Лишённые малейшего изъяна, они служили слёзными идолами, верой в которые стремились заглушить надвигающуюся бурю. Помпезность мероприятия, разбавленная скорбными, утешающими носы платками, отдавала незримой попыткой удержаться за власть. Отчаянно, как это делает птенец, выталкиваемый из гнезда своим лже-братцем — кукушонком. Но в то же время со свойственной предсмертию жестокостью, не щадящей ни убивающего, ни убиваемого.
Притаившийся у рамы чародей, облачённый в чёрную, с намёком на траурность мантию, беспристрастно наблюдал за фигурами собравшихся. Его длинные, достающие до спины волосы плавно перетекали в ткань, образуя единое, почти сливающееся с фоном целое. Пожалуй, мало кто на его месте был бы в восторге от происходящего: тоской и мрачностью окрасился каждый мазок, скрывающий досадные неровности полотен. Не самое желанное место и приятное для разговоров время, которое, однако, смуглолицему мужчине хотелось провести с наградой в виде пользы. И подоспевшей к утру статьи — в жертву «Ежедневному Пророку» нередко приносился агнец в виде сна. Смотрящий сквозь репортёра портрет, принадлежащий погибшему весной хит-визарду, украшала позолоченная рама, в размытой глади которой отражался оранжевый, подобный солнечному диску блокнот, восходящий за плечом владельца. А рядом с ним парило перо, такое же тёмное, как впитавшие горечь записи.
Наконец, размеренное движение посетителей, напоминающее осенних мух, вот-вот готовых впасть в спячку, взбодрило прибытие госпожи Багнолд. Министр Магии, в сопровождении высокопоставленной свиты, продвигалась вглубь зала. Остриё, кружащее в густоте чернил и стращающее белизну бумаги, на полуслове остановилось. Кольца, венчающие «львиные» уши, увлечённо качнулись. Это была она — самая британская из британок. Холодная, властная и фундаментальная. Жена Этьена, любимца публики, игрока «Паддлмир Юнайтед», что своей «невзрачностью» сумела оттенить супруга. Не за одно мгновение, но после смерти Минчума — необратимо и основательно. В её приближающейся поступи — врождённое превосходство. С каждым шагом, дарованным старинному граниту, биение сердца поддавалось контролю. Сладко клокочущему вены, похожему на предвкушение и… хмельную негу? Последнее — не более, чем образ возбуждённой фантазии, нашедший отражение в незамеченной ведьмой ухмылке, явившейся одновременно и признанием, и брошенным без боя флагом. Eu me rendo, Senhora do inferno gelado!
— Какая эффектная женщина, — произнёс Ромейро, обратившись к спонтанно возникшему чародею. В его поставленном, удивительно мужском голосе теплился португальский акцент: непохожие на привычное звуки, украшающие окончания фраз. — В Европе не найдут достойный памятник, если новый министр магии разделит участь старого..., — кошачий шёпот донёс до незнакомца смелое заключение. — Да будет ведать об этом Господь!
Отредактировано Romeiro Amorim (2026-01-29 22:37:13)