— Маскировочное? — Прюнель приподняла бровку, и в этом жесте читалась не насмешка, а скорее профессиональное несогласие, какое бывает у опытного лекаря, когда пациент просит обезболивающего вместо того, чтобы лечить причину. — Дорогая моя, вы — художница, а просите побелку для стен. Разве можно замазывать холст, на котором уже проступает интересный сюжет?
Она обошла вокруг стойки, провела пальцем по ряду флаконов, но не взяла ни один. Вместо этого остановилась напротив Лекси и сложила руки на груди.
— Разговоров обо мне ходит много. Большая часть — вранье, остальное — преувеличения. Но, — она позволила себе легкую улыбку, — мои зелья действительно работают, тут вы правы. Другое дело, что я не люблю продавать их тем, кто ищет «маскировку». Это все равно что заливать трещину в стене позолотой — красиво, но дом рухнет.
Прюнель взяла с полки простой, почти незаметный флакон из темного стекла, без позолоты и гравировки. Внутри колыхалась жидкость густого травянисто-зеленого оттенка, с крошечными золотистыми искрами.
— Вот. «Бодрая бессонница». Две капли в чай — и вы спите четыре часа, а чувствуете себя так, будто проспали десять. Никакой маскировки — это работает с причиной, а не со следствием. И стоит... скажем так, в пределах бюджета небогатой, но симпатичной художницы.
Она поставила флакон на стойку, но руку не убрала.
— Но я продам его вам только при одном условии. Вы пообещаете мне, что не станете использовать сон, чтобы рисовать еще больше. Четыре часа сна, остальное — на жизнь. Еда, прогулки, зеркала, в которые вы будете смотреть без страха. Идет?
Она чуть наклонила голову, ожидая ответа, и в этом жесте проскользнуло что-то личное. Слишком хорошо она понимала эту девушку. Слишком много художников, писателей, изобретателей проходило через ее лавку — горящих, исступленных, считающих, что тело можно отложить на потом. Иногда ей казалось, что она торгует не красотой, а разрешением быть живыми.