Marauders: forever young |
Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.
Вы здесь » Marauders: forever young » ЛИЧНЫЕ ЭПИЗОДЫ » 30.08.1979 А вас, Альбус, я попрошу остаться [л]
А вас, Альбус, я попрошу остаться
Дата: 30.08.1979 г., по возвращении с озера Ллин-и-Фан-Фах
Место: Министерство Магии
Действующие лица: Elphinstone Urquart, Albus Dumbledore
Краткое описание: Эти слова много лет преследовали Урхарта в кошмарах и вот, сбылось худшее - они прозвучали в реальности вновь. Только, внезапно, из уст человека, от которого никто такового не ожидал.
До неприличия красив (и суров) благодаря прекрасной и талантливой Минерве
Эти слова прежде преследовали Урхарта лишь в кошмарах, но теперь, выходило, они стали явью. Тридцать с лишним лет спустя.
Только произнесены были тем, от кого Элфинстоун подобного предательства никак не ожидал, даже вопреки тому, что произошло по вине Дамблдора этим летом. Только неверные решения – это одно, тут же...
Глава хит-визардов скрипнул зубами, пытаясь сохранить над собой контроль. Нет, Стоун, не здесь. И не сейчас. Пусть этот девиз был до боли знаком слишком многим из присутствовавших на озере, но ради Дела, ради блага Министерства и тех, кто ввиду возраста или врожденной наивности продолжал в Него истово верить, приходилось ждать. Лишь обменявшись тяжелыми взглядами с несколькими ветеранами службы, прекрасно помнившими ту войну.
Присяга, ввиду прилично раздутого бюрократического аппарата, затянулась. И, с каждым выступлением, с каждым дрожащим от возбуждения и искренности юным или побитым годами и глухим от перенесенных потерь голосом, волшебник лишь убеждался – не отпустит. Тяжелого разговора не миновать. Оставалось только терпеть из последних сил, в попытке сохранить лицо – подчиненные и не только уже начали подмечать состояние главы хит-визардов, которого откровенно начинало потряхивать. Не могло укрыться от сторонних взглядов и то, что Элфинстоун не отводил тяжелого взгляда от человека, разбередившего старую рану.
Еще немного терпения, Стоун, уже почти всё.
Как и многие министерские служащие, принеся присягу, Стоун предпочёл вернуться на рабочее место. Слишком много отчётов и некрологов нуждались в его внимании, но главное – разговор с Дамблдором. Желательно с глазу на глаз, но тут уж как повезёт и вообще не факт, что старый «себе на уме» возмутитель спокойствия направил бы свои стопы в здание Министерства. Директор Хогвартса был птицей иного полёта и следовало бы готовиться вылавливать его в стенах школы или хотя бы в Хогсмиде, но Мерлин миловал от подобного. Долговязую сребробородую фигуру, появившуюся в атриуме, хит-визард попросту не мог пропустить.
Внутри удовлетворенно отозвалась тщательно сдерживаемая ярость. Старик сам шел прямо в руки и уж теперь разговора ему не миновать. С Урхартом наедине или... дерзость произнесенных Альбусом слов была достойна Азкабана.
И Стоун разрывался меж двумя, одинаково привлекательными ему вариантами, быстрым шагом выдвигаясь на перехват. Рука уже лежала на палочке, в бледных серых глазах – холодное бешенство. Но главное – немой вопрос, какого Мерлина старик творил.
Молодёжь и мелкие клерки отшатывались, порой даже не замечая точно от кого – все в последнее время жили на инстинктах, главным из которых был инстинкт самосохранения. Те же, кто постарше и застал Ту войну или был в курсе биографии Урхарта – пропускали его вполне осознанно, лишь провожая взглядами. Кто – неодобрительным, кто – понимающим. Но остановить – нет, на подобное никто не шел, да и Стоун не провоцировал.
Он просто шел Дамблдору наперерез, уже едва ли напоминая того заикающегося от страха и неловкости, но одновременно и пожирающего директора Хогвартса полным обожания взглядом, юнца.
То время прошло. Тот мальчишка умер, оставив вместо себя пустоту и боль.
– Дамблдор, – не профессор, не сэр, однако в голосе ни толики презрения, лишь нотки натужного самоконтроля, – идите за мной.
Глава хит-визардов отдает приказы верховному чародею Визенгамота? Дикость. Но Урхарт миндальничать и выбирать слова не собирался. Разве что, бросил сквозь зубы короткое:
– Есть разговор.
Неприятный, в этом он был уверен уже сейчас.
Опередил и направился вперёд, в свой кабинет – не оглядываясь, не позволяя себе ни на миг усомниться в том, что старый волшебник следует за ним. Понимал, сколь рискует оказаться в дураках, но и на это Элфинстоуну уже было глубоко наплевать. Важно было лишь одно – дойти до кабинета и не схватить Дамблдора за грудки, не рявкнуть на весь этаж обвинение в том, что директор Хогвартса переметнулся.
Его трясло, но тем сильнее он сжимал зубы и палочку, прокладывая дорогу к лифтам.
Еще немного. Наверх. В полную боли, буквально могильную тишину кабинета, где каждый из множества пергаментов был свидетелем чьих-то слёз.
Чтобы замереть у стола, опершись на него руками и позволить первой волне ярости выплеснуться в напряженных до боли мускулах, до покрасневшего от прилившей крови лица.
Выдохнуть сквозь плотно сжатые зубы.
Зажмуриться и, не оборачиваясь, заговорить, ощущая как с каждым словом его голос всё набирает обороты.
– Эти слова - плевок на могилы погибших. Это Его слова! Слова убийцы и мерзавца! Какого фестрала, Дамблдор?! Моргана вас побери...!
До неприличия красив (и суров) благодаря прекрасной и талантливой Минерве
Волны озера тихо шептали о своём, а мимо потоком шли чужие судьбы.
Все прозвучавшие слова Альбус слушал внимательно. Вернее даже, не столько слова — сколько тишину между ними. Те паузы, когда человек решал солгать или сказать правду. Те микроколебания голоса, когда клятва давалась через силу — не потому, что человек был неискренен, а потому, что сама форма этого ритуала казалась ему кощунственной, глупой или ненужной… Есть ли разница?
Он знал эту воду, как знал и то, что озеро не прощает лжи — но оно также не различает полутона. Для него правда всегда была простой: да или нет. Веришь — не веришь. Предан — не предан. И эта простота пугала Альбуса больше, чем любое проклятие. Потому что он сам давно уже жил в полутонах и не был уверен, что его собственная правда устроила бы озеро.
Особенно сейчас. Особенно после января прошлого года.
Гриндевальд сбежал, и где он — никто не знал. Но слухи ползли, как туман над этим самым озером: он в Британии и ждёт своего часа. Возможно, готовит удар? И каждый шорох, каждое странное происшествие, каждая необъяснимая смерть теперь могли быть его делом. А могли и не быть. Волдеморт тоже не сидел сложа руки, и его действия были более легко читаемыми и узнаваемыми. Но две войны сплелись в один тугой, кровавый узел, и Альбус не мог понять, где кончается одна и начинается другая.
И в этом узле были его люди.
Те, кто рисковал не ради медалей и повышений, а потому что верили ему. Альбус смотрел, как они подходят к Кубку, как произносят свои слова — честные, но осторожные. Как избегают прямых обещаний верности министерству. И внутри от этого что-то холодело.
Потому что если Багнолд или её люди решат, что двойная лояльность — это измена… Орден не выживет. Не сейчас, когда силы и без того не равны.
Но всё, что ему сейчас оставалось, это слушать и запоминать.
А потом произнести собственную клятву.
И Альбус прекрасно знал, как сказанные им слова отзовутся.
[indent]
Уже в Министерстве его настиг, иначе и не скажешь, глава подразделения хит-визардов. Волшебник шёл по атриуму, как клинок, который только что вынули из ножен: остро, опасно и неотвратимо. Люди расступались. Даже те, кто не знал, что случилось на озере, чувствовали: сейчас что-то произойдёт, и лучше не стоять на пути.
— Дамблдор, — без «профессора» или «сэра». Голос — как удар хлыста. Тихий, но такой, что слышали все. И все сделали вид, что не слышали.
О, Альбус прекрасно знал, как сказанные им слова отзовутся и кто поймёт правильно — а кто нет.
Элфинстоун был из тех, кто понял «неправильно». Или «правильно», но так, как Альбус не хотел.
— Идите за мной. Есть разговор.
И это не было вопросом или вежливой просьбой — скорее приказом, который он, Альбус, с легкостью мог проигнорировать. Но, глядя на своего бывшего ученика — на его бледное лицо, на побелевшие костяшки, сжимающие палочку, на глаза, в которых плескалось что-то опасное, — профессор решил не распылять чужой гнев еще больше. На него не кричали — по крайней мере, пока. Но крик висел в воздухе, как заклинание перед разрядкой.
И что-то внутри Альбуса — усталое, привыкшее к таким сценам — чуть заметно дрогнуло. Не от страха, но… от досады? Или от разочарования? Разобрать было трудно.
Он мог бы надеяться, что Урхарт подойдёт к нему ещё на берегу. Что они поговорят там — под открытым небом, у воды, которая всё равно не различает правды. Что у них будет нормальный разговор, а не вот это — демонстративное шествие через весь атриум, где каждый взгляд, каждый шёпот будет считаться, запоминаться и использоваться против них обоих. Но Элфинстоун выбрал иначе — устроить спектакль. И это… было почти обидно.
— Хорошо, — ответил Альбус спокойно, но без тени улыбки. И без той лёгкой иронии, которая появлялась у него в разговорах с теми, кто не понимал очевидного. Просто — хорошо.
И последовал за волшебником, не оглядываясь на шёпотки и не реагируя на удивлённые взгляды.
А потом дверь кабинета закрылась за ними с глухим, почти траурным стуком. Тишина кабинета была тяжёлой — пропитанной чернилами, пергаментной пылью и той особенной горечью, которая была хорошо знакома Дамблдору по его собственному кабинету и тем письмам, что он отправлял за несколько дней до этого.
Остановившись у двери, Альбус чуть склонил голову, наблюдая за Элфинстоуном. Как тот замер у стола, опершись на него руками. Спина — напряжённая, как струна. Палочка в опущенной руке — готовая к удару. И тишина — такая плотная, что в ней можно утонуть. И молчал, ожидая. Потому что если человеку нужно взорваться — лучше дать ему это сделать. И желательно подальше от чужих глаз и ушей.
И гроза не заставила себя ждать.
– Эти слова — плевок на могилы погибших. Это Его слова! Слова убийцы и мерзавца! Какого фестрала, Дамблдор?! Моргана вас побери...!
В ответ волшебник лишь вздохнул, почувствовав, как внутри — где-то глубоко, там, где он прятал всё, что не должен был показывать — шевельнулось сожаление.
Не о том, что сказал там, на озере — об этом он не жалел и не будет.
А о том, что Урхарт попался на эту удочку. Что он, умный, опытный, прошедший войну и восстановление после неё волшебник, клюнул на самую очевидную провокацию. Услышал четыре слова — и перестал слушать всё, что было до.
Чужой голос сорвался — не на крик, а на что-то более страшное. На хрип, в котором слышались годы вытравленной боли, которую долго прятали внутри, но она всё равно проросла сквозь рёбра.
И глядя на спину Элфинстоуна — напряжённую, почти сломанную — Альбус думал о том, как легко слова становятся камнями. Как одна фраза, сказанная в нужный момент, может раздавить сильнее любого проклятия. О, он знал это. И знал, что на кого-то это окажет именно такой эффект.
Знал, что сделает больно. Знал, что кто-то поймёт превратно. Знал и — сказал. Потому что правда, даже вывернутая наизнанку, стоила того, чтобы её произносили. Потому что если он будет молчать и дальше, то эти слова навечно останутся за Гриндевальдом. А Гриндевальд не имел монополии на их когда-то общую мечту.
Он не спешил. Дождался, пока первый порыв ярости схлынет, оставляя после себя только тяжелое дыхание и тишину. И только тогда — аккуратно, почти невесомо — опустился на скрипучий стул для посетителей. Тот, кто совсем не знал Альбуса, мог бы подумать, что он просто устраивается поудобнее. Но знакомый с ним хоть немного поймёт этот простой жест: «Я не ухожу. Я слушаю. И я никуда не тороплюсь».
— Элфинстоун, — тихо, без намёка на насмешку, но и без той напускной мягкости, которой Альбус иногда прикрывался, — если ты хотел поговорить — мог бы просто пригласить на чай.
Пауза была совсем короткая.
— Но ты предпочёл взять меня за шкирку и привести, как нашкодившего первокурсника. Это несколько… однобокий подход к диалогу.
Стул снова предательски скрипнул, когда Альбус чуть наклонился.
— Ты прав, эти слова долгие годы были девизом Геллерта и оставили свой след в истории. Той самой истории, которую, как известно, пишут победители. Но знаешь что? Идея не становится ложной только потому, что её произнёс мерзавец или из-за того, что методы для её достижения были… кровавыми. Идея — «общее благо» — не была чудовищной по своей сути. Чудовищными были средства. И я устал от людей, которые думают иначе.
Когда-то Урхарт, как и большинство заставших последние месяцы войны с Гриндевальдом, буквально боготворил Альбуса Дамблдора. Один лишь вид человека, прекратившего страдания нации, вызывал тихий восторг, каждое слово этого волшебника принималось гласом истины. А теперь?
Тот мальчишка, что когда-то искал – дрожа от ужаса и собственной дерзости – у великого волшебника совета, ныне и уже будучи главой хит-визардов, попросту не мог на этого некогда героя смотреть. Куда проще упереться взглядом в собственный, заваленный бумагами стол – безопаснее. Слишком велико было желание схватиться за палочку и пусть Стоун не питал иллюзий касаемо возраста и сил верховного чародея Визенгамота, но в порыве гнева и сам он мог натворить немало бед.
Урхарт ведь тоже давно вышел из возраста беззубого мальчишки.
Но нет, нужно собраться и вернуть контроль как над телом, так и над эмоциями. Благо разум, пусть и подверженный влиянию душевных порывов, еще позволял держать себя в руках. Пусть сам Дамблдор явно – или невольно, кто его разберёт – пытался спровоцировать боевого мага на очередной взрыв. Потому как все попытки усовестить Стоуна, как и объясниться, оказались провальны. Волшебник слышал своего бывшего наставника, но все слова директора Хогвартса звучали как неплохая версия для школьников. Чтобы оправдать и обелить идею, что отняла слишком много жизней.
Но Элфинстоун ответил, пусть глухо и всё также, не оборачиваясь к сидевшему за его спиной старику. Видит Мерлин, видимость приличия и самоконтроля обходилась ему слишком дорого.
– На чай? А, может, лучше откупорить бутылочку огневиски и как в старые добрые времена, отметить... да хотя бы присягу, которую вы принесли удивительно эффектно?
Нарочито тихий, голос Урхарта подрагивал, с потрохами выдавая всю ту бурю, что изводила немолодого волшебника, заставляя его с отчаянной силой и до болезненной судороги в мышцах сжимать волшебную палочку, одновременно с такой силой давя на столешницу, что было неясно – треснет та прежде конца разговора или же хозяин кабинета не удержится, обратив свой гнев на своего седобородого возмутителя спокойствия.
– И, Моргана побери, о каком диалоге может идти речь? Прежде за подобные лозунги вас бы объявили вне закона и сделали бы всё, чтобы обезвредить... и это было бы правильно! – массивный стол сотрясся от удара кулака, прежде аккуратная, стопка папок с личными делами завалилась, сползая в кучу неразобранных отчетов и сотворяя сущий хаос. Хотя, казалось, куда уж больше. – Когда-то было решено – никаких диалогов с ублюдками, сеявшими боль и смерть из-за этих поганых слов. И теперь что? Человек, который сумел переломить ситуацию и спасти столько жизней, цитирует австрийского мерзавца просто потому, что идея так-то не плоха и он устал от сомневающихся в этом?!
Голос Урхарта сорвался на хрип, в котором внезапно прозвучала даже не досада, но скрытая боль. Словно где-то в глубине души он еще не презирал Дамблдора в полной мере, словно жив был тот сломленный войной мальчишка, смотревший на великого волшебника с восхищением и, в один миг, увидевший своего кумира с иной, куда более неприглядной, стороны.
Глава хит-визардов шумно выдохнул, зажмуриваясь и заставляя голос звучать максимально ровно.
– Мне одно интересно, как давно вы пришли к этому выводу? Нам что, повезло в том, что великий Альбус Дамблдор счел идею приемлемой, но не оценил лишь её реализацию спустя столько лет, а не во время той войны?
Урхарт, наконец, заставил себя оторваться от спасительного стола и, развернувшись к седобородому директору Хогвартса, скрестил руки на груди. Заставив себя убрать палочку, исключительно чтобы избежать соблазна пустить ту в ход.
– И кстати, вы вообще способны вести диалог или только раздаёте указания, когда не цитируете того мерзавца? Хотя, что это я, это ведь не приказы, но просьбы... выполнить которые некоторые волшебники просто не могут отказаться, даже когда понимают сколь велик для их жизни риск?
Внезапный прыжок с темы на тему, но для Урхарта то были звенья одной цепи, прекрасно смотревшейся как основа, на которую в своё время будут нацеплены очередные звучные регалии величайшего из величайших. За спиной которого простые, но верившие ему волшебники - безотказные пешки в Дамблдоровой игре - будут гнить в сырой Британской земле.
– А ваши методы, Альбус, кровью не отдают? На фоне таких-то лозунгов... нам не стоит ожидать рождения нового фанатика, по силам превосходящего всех прочих мерзавцев? – и, на сей раз, опасно тихий и даже мягкий голос, а с ним – не сулящий ничего хорошего прищур.
Отредактировано Elphinstone Urquart (28.05.2026 21:50:35)
До неприличия красив (и суров) благодаря прекрасной и талантливой Минерве
Это было… занимательно.
Альбус не перебивал и не поправлял, не пытался осадить или остановить бывшего ученика, даже когда слова Урхарта хлестали, как заклинания — беспорядочно и местами больно, но всё равно не смертельно. Он сидел на скрипучем неудобном стуле, сложив руки на коленях, и смотрел на Элфинстоуна спокойно. Возможно, что даже слишком спокойно для человека, которого только что обвинили чуть ли не в пособничестве мировому преступнику.
Но внутри — там, где он давно научился не показывать — что-то всё же дрогнуло.
Не от обвинений, нет. Он слышал их и раньше, и не раз. И не от боли — с ней он давно свыкся и научился жить. А от… усталости, наверное. От того, что Элфинстоун слышал слова, но не слышал его.
И с последним вопросом в кабинете повисла густая, почти осязаемая тишина. Чуть склонив голову к плечу, Альбус словно всерьез раздумывал над услышанным и такими перспективами, прежде чем усмехнулся и неторопливо встал, чтобы подойти к заколдованному окну, демонстрирующему нейтральный пейзаж и дождь. Кажется, у кого-то в отделе обеспечения не очень хорошее настроение?
— Знаешь, Элфинстоун… — Голос волшебника звучал спокойно и, пожалуй, самую малость задумчиво. — Ты задал много вопросов. И большинство из них…
Он повернулся, чтобы встретить взгляд главы хит-визардов прямо и открыто.
— …не имеют смысла. Потому что ты спрашиваешь не потому, что хочешь услышать ответ, а потому, что хочешь сделать больно. Но я давно уже не тот, кого можно легко ранить словами.
И секундная пауза, прежде чем Дамблдор подводит очевидный итог.
— А вот ты — тот.
Отступив от окна, директор сделал шаг в сторону стола. Но не к Урхарту — мимо. Остановился у стеллажа с папками, провёл пальцем по корешкам — машинально, словно искал что-то, чего здесь не было.
— Ты злишься и имеешь на это право. Но ты злишься не на меня, а на себя.
Он обернулся. В голубых глазах — ни тени насмешки. Только усталая, выцветшая правда.
— На то, что не можешь забыть. На то, что война, которую ты помог выиграть, до сих пор не отпускает тебя. И, кроме того, началась новая. И ты ищешь виноватого. А я — удобная мишень, потому что сказал вслух то, что напоминает о том, что хочется забыть.
И прежде чем Элфинстоун перебил бы его и разразился новой тирадой, Альбус поднял руку, призывая к молчанию. Жест получился не властным и не приказным, скорее невесомым.
— Но давай о другом, — голос Альбуса стал тише, спокойнее. — Ты помнишь наше пари?
Отвернувшись от однообразных папок, директор посмотрел на стоящего напротив волшебника.
— Тогда, после войны. На балконе. Ты спросил, как жить дальше, а я сказал, что не знаю. И предложил пари: кто из нас лучше справится с тем, чтобы… Как там это звучало? «Освоиться в этом дивном новом мире»?
Он сделал паузу, и уголки губ чуть дрогнули — не улыбка, скорее, тень чего-то давнего, почти забытого.
— Так вот, выходит, что я выиграл.
Вы здесь » Marauders: forever young » ЛИЧНЫЕ ЭПИЗОДЫ » 30.08.1979 А вас, Альбус, я попрошу остаться [л]
