Эти слова прежде преследовали Урхарта лишь в кошмарах, но теперь, выходило, они стали явью. Тридцать с лишним лет спустя.
Только произнесены были тем, от кого Элфинстоун подобного предательства никак не ожидал, даже вопреки тому, что произошло по вине Дамблдора этим летом. Только неверные решения – это одно, тут же...
Глава хит-визардов скрипнул зубами, пытаясь сохранить над собой контроль. Нет, Стоун, не здесь. И не сейчас. Пусть этот девиз был до боли знаком слишком многим из присутствовавших на озере, но ради Дела, ради блага Министерства и тех, кто ввиду возраста или врожденной наивности продолжал в Него истово верить, приходилось ждать. Лишь обменявшись тяжелыми взглядами с несколькими ветеранами службы, прекрасно помнившими ту войну.
Присяга, ввиду прилично раздутого бюрократического аппарата, затянулась. И, с каждым выступлением, с каждым дрожащим от возбуждения и искренности юным или побитым годами и глухим от перенесенных потерь голосом, волшебник лишь убеждался – не отпустит. Тяжелого разговора не миновать. Оставалось только терпеть из последних сил, в попытке сохранить лицо – подчиненные и не только уже начали подмечать состояние главы хит-визардов, которого откровенно начинало потряхивать. Не могло укрыться от сторонних взглядов и то, что Элфинстоун не отводил тяжелого взгляда от человека, разбередившего старую рану.
Еще немного терпения, Стоун, уже почти всё.

Как и многие министерские служащие, принеся присягу, Стоун предпочёл вернуться на рабочее место. Слишком много отчётов и некрологов нуждались в его внимании, но главное – разговор с Дамблдором. Желательно с глазу на глаз, но тут уж как повезёт и вообще не факт, что старый «себе на уме» возмутитель спокойствия направил бы свои стопы в здание Министерства. Директор Хогвартса был птицей иного полёта и следовало бы готовиться вылавливать его в стенах школы или хотя бы в Хогсмиде, но Мерлин миловал от подобного. Долговязую сребробородую фигуру, появившуюся в атриуме, хит-визард попросту не мог пропустить.
Внутри удовлетворенно отозвалась тщательно сдерживаемая ярость. Старик сам шел прямо в руки и уж теперь разговора ему не миновать. С Урхартом наедине или...  дерзость произнесенных Альбусом слов была достойна Азкабана.
И Стоун разрывался меж двумя, одинаково привлекательными ему вариантами, быстрым шагом выдвигаясь на перехват. Рука уже лежала на палочке, в бледных серых глазах – холодное бешенство. Но главное – немой вопрос, какого Мерлина старик творил.

Молодёжь и мелкие клерки отшатывались, порой даже не замечая точно от кого – все в последнее время жили на инстинктах, главным из которых был инстинкт самосохранения. Те же, кто постарше и застал Ту войну или был в курсе биографии Урхарта – пропускали его вполне осознанно, лишь провожая взглядами. Кто – неодобрительным, кто – понимающим. Но остановить – нет, на подобное никто не шел, да и Стоун не провоцировал.
Он просто шел Дамблдору наперерез, уже едва ли напоминая того заикающегося от страха и неловкости, но одновременно и пожирающего директора Хогвартса полным обожания взглядом, юнца.
То время прошло. Тот мальчишка умер, оставив вместо себя пустоту и боль.

– Дамблдор, – не профессор, не сэр, однако в голосе ни толики презрения, лишь нотки натужного самоконтроля, – идите за мной.
Глава хит-визардов отдает приказы верховному чародею Визенгамота? Дикость. Но Урхарт миндальничать и выбирать слова не собирался. Разве что, бросил сквозь зубы короткое:
– Есть разговор.
Неприятный, в этом он был уверен уже сейчас.

Опередил и направился вперёд, в свой кабинет – не оглядываясь, не позволяя себе ни на миг усомниться в том, что старый волшебник следует за ним. Понимал, сколь рискует оказаться в дураках, но и на это Элфинстоуну уже было глубоко наплевать. Важно было лишь одно – дойти до кабинета и не схватить Дамблдора за грудки, не рявкнуть на весь этаж обвинение в том, что директор Хогвартса переметнулся.
Его трясло, но тем сильнее он сжимал зубы и палочку, прокладывая дорогу к лифтам.
Еще немного. Наверх. В полную боли, буквально могильную тишину кабинета, где каждый из множества пергаментов был свидетелем чьих-то слёз.
Чтобы замереть у стола, опершись на него руками и позволить первой волне ярости выплеснуться в напряженных до боли мускулах, до покрасневшего от прилившей крови лица.
Выдохнуть сквозь плотно сжатые зубы.
Зажмуриться и, не оборачиваясь, заговорить, ощущая как с каждым словом его голос всё набирает обороты.
– Эти слова - плевок на могилы погибших. Это Его слова! Слова убийцы и мерзавца! Какого фестрала, Дамблдор?! Моргана вас побери...!

Подпись автора

До неприличия красив (и суров) благодаря прекрасной и талантливой Минерве