Блузка ощущалась тесной в плечах, хотя прекрасно сидела по фигуре.
Алтея заметила это ещё утром, когда застёгивала пуговицы перед маленьким зеркалом в съёмной комнате над маггловской булочной. Каждое появление в поместье требовало ритуала: магия, горечью оседающая на языке, проверка голоса (чтобы звучал мелодично, акцент — плоское американское «a»), последний взгляд в зеркало.
Ты — Алтея. Твой муж погиб на стадионе. Ты не знаешь здесь никого. Ты помогаешь детям, потому что не можешь помочь ему.
Она моргнула. Из зеркала смотрела чужая женщина — короткие тёмные волосы, точёные скулы, глаза светло-голубые, почти прозрачные. Холодная красота, которую никто не станет разглядывать слишком долго, потому что она закована в чёрные рамки траурного цвета. Никакой помады. Никакой суеты.
За окном ноябрьская хмарь затягивала маггловский Брикстон в промозглую серость. Туман стелился по крышам, ветер гнал по карнизу мокрые листья.
Накинув чёрное пальто и затянув потуже шарф, Алтея вышла в сырую темноту.

Аппарировала она всегда на опушку леса в полумиле от поместья. Ноябрьский лес пах мокрой корой и чем-то сладковато-гнилостным — палой листвой, которая уже не шуршала, а превратилась в склизкую кашу под ногами. Алтея шла по гравийной дорожке быстро, не глядя по сторонам. Одежда и волосы тяжелели от влаги, в воздухе висел туман — плотный и холодный, как память о том, чего не вернуть.
Она думала о них каждую ночь.
Не о погибших — их слишком много, и их имена перемешались в сводках Министерства, как карты в колоде, которую сдали не глядя. Она думала о выживших. О тех, кого привезли сюда, в это холодное, чужое поместье, потому что некуда больше. О детях, которые смотрели, как огонь пожирает их родителей. О девочке, которая потеряла сознание на трибуне, а проснулась в аду.
«Ты не можешь их спасти», — говорил внутренний голос — голос директора Дамблдора, старого, усталого, прожившего слишком много. — «Ты здесь не для спасения. Ты здесь, чтобы понять».
Но когда Алтея открывала дверь детского крыла, этот голос замолкал.

Поместье Квинсов встречало её теплом и приглушённым светом хрустальных люстр.
Внутри было уютно — даже слишком уютно для ноября. Камины в комнатах пылали так, что воздух становился сухим и чуть сладковатым, наполненным ароматом сандала и корицы. Тяжёлые портьеры на окнах не пропускали промозглую сырость, а под ногами — толстые ковры, в которых утопал звук шагов. Квинсы знали, как принимать гостей. И как создавать видимость заботы.
Алтея заметила это в первый же день: идеально чистые простыни, свежие цветы в вазах, аккуратно расставленные игрушки. Всё — как на картинке из журнала о благотворительности, который можно было бы показать репортёру «Ежедневного пророка». Но она слишком долго жила среди тех, кто прячет истинные лица за красивыми фасадами.
Тепло было настоящим. Комфорт — безупречным.
И всё же в воздухе висело нечто, что не имело отношения к каминному дыму и ароматическим маслам. Запах, который она научилась распознавать ещё в сороковые.
В восточном крыле, где разместили детей, было тепло и опрятно. Слишком тепло, даже душновато — словно кто-то специально поддерживал температуру выше необходимого, чтобы никто не посмел пожаловаться на холод. Толстые одеяла, пуховые подушки, мягкие коврики у каждой кровати. В углах комнат — низкие столики с кувшинами тыквенного сока и тарелками с печеньем.

— Миссис Уэстон! — Патриция, веснушчатая помощница, выбежала в коридор, едва не опрокидывая поднос, на котором стояла пустая посуда и пузатый заварник. Она выглядела измотанной — под глазами залегли тени, волосы выбились из пучка. — Слава Мерлину, вы пришли. Маленькая Элли опять не ест. Мы пытались уговаривать, даже мистер Розье заходил, но она постоянно забивается под кровать и отказывается выходить из комнаты.
— Сколько дней? — спросила Алтея, снимая пальто. Голос ровный, без паники, но внутри что-то сжалось.
— Со вчерашнего утра. Она не говорит ни слова и только смотрит. Иногда плачет, но без звука. Мы боимся, что она угаснет.
Алтея кивнула, понимая, что ей знаком этот взгляд. Пожалуй, даже слишком хорошо. Видела его у Арианы — кажется, целую жизнь тому назад. Видела его на лицах волшебников после войны с Гриндевальдом. Видела в зеркале много лет назад, когда...
Она оборвала мысль.
— Я поговорю с ней, оставьте нас.
— Вы уверены, миссис Уэстон? Может, лучше доложить управляющему?
— Я справлюсь.
В голосе прорезалась сталь, Патриция вздрогнула и отступила. Алтея заметила это и тут же смягчилась — короткая улыбка, почти извиняющаяся:
— Простите. И, пожалуйста, подождите в коридоре. Я позову, если понадобится помощь.
Детская спальня находилась в бывшей оранжерее, но теперь её невозможно было узнать. Квинсы не поскупились на переоборудование: стены обшили тёплым деревом, на пол постелили толстые ковры, а огромные окна задернули тяжёлыми портьерами цвета слоновой кости — они защищали от сквозняков и создавали уютный полумрак. В углу мерцал камин, живой огонь танцевал за чугунной решёткой, разгоняя ноябрьскую тоску. Вдоль стен стояли аккуратные кровати — низкие, с резными спинками, застеленные одеялами в синюю и золотую клетку. На тумбочках у каждой — стакан с водой и маленькая игрушка. Кто-то явно постарался.
Две девочки сидели на одной кровати, обнявшись, их лица были бледными и осунувшимися. Мальчик лет шести катал по ковру деревянную лошадку — туда-сюда, туда-сюда, не поднимая глаз. Ещё трое спали, хотя время было уже не ранним. Спали тревожно, сжавшись в комочки, натянув одеяла до самого подбородка.
Элли была под кроватью. В углу. Там, где гуще тени.
Алтея не стала звать её сладким голосом. Не попыталась выманить игрушкой или сладостью. Она сняла туфли, опустилась на колени, откинула край покрывала и — к удивлению Патриции, замершей в дверях, — полезла под кровать.
Пространство было тесным, но не пыльным. Алтея устроилась на локтях, лицом к лицу с маленькой девочкой, которая вжалась в стену и смотрела на неё огромными сухими глазами.
— Привет, — выдохнула волшебница тихо. — Можно я побуду здесь с тобой?
Элли не ответила, но и не отвернулась.
Алтея легла на бок, поджав колени, чтобы поместиться. Её лицо оказалось на одном уровне с лицом девочки. Серые глаза смотрели в голубые.
— Знаешь, — сказала Алтея после долгого молчания, — я когда-то тоже пряталась.
Элли моргнула.
— Было время, — продолжила волшебница медленно, подбирая слова так, чтобы они не ранили, — когда мир стал слишком страшным. Я потеряла того, кого любила. Не как ты — по-другому. Но это тоже оказалось больно. Так больно, что хотелось залезть под кровать и никогда не вылезать.
Голос её дрогнул — не игра, не маскировка, не выдумка. А память о решении, которое Альбус однажды принял и которое до сих пор не мог перестать оплакивать.
— И знаешь, что я поняла? — Алтея подвинулась чуть ближе. — Под кроватью темно и тихо, но всё равно больно. Потому что боль — она внутри. И от неё нигде не спрятаться.
Элли всхлипнула. Тихо, надрывно.
— А снаружи, — Алтея осторожно протянула руку и коснулась пальцев девочки — холодных, тонких, — снаружи есть свет. И другие люди. И некоторые из них готовы помочь тебе и быть рядом.
— Как вы? — прошептала Элли. Первые слова за два долгих дня. И Алтея почувствовала, как что-то оборвалось у неё внутри — и выросло заново.
— Как я, — подтвердила она. — И если хочешь, то мы можем остаться здесь. А можем выбраться наружу, и я покажу тебе, как делать из бумаги птиц, которые умеют летать. Что выберешь?
Помедлив, Элли крепко сжала её пальцы и медленно кивнула. После чего выползла из-под кровати.
Тонкая, хрупкая и большеглазая. Элли было четыре года, но сейчас она выглядела на два.
В руках она сжимала что-то маленькое, деревянное — Алтея не сразу поняла, что это две половинки сломанной волшебной палочки. Не Элли, конечно, откуда бы? Значит, кого-то из её родителей?
Помедлив, Алтея протянула ладонь.
— Можно?
Помедлив, Элли с неуверенностью отдала ей своё сокровище. Алтея взяла обломок осторожно, как святыню, провела пальцами по слому, осторожно коснулась выглядывающей сердцевины — тонкого и едва светящегося волоса единорога. Внутри ещё теплились остатки магии, почти угасшие, тёплые, как пепел только что потухшего костра.
— Хочешь, я попробую её починить? — спросила она, присаживаясь рядом на корточки. — Не сама, конечно… Магией сломанную палочку так просто не склеить. Но я знаю одного человека, который умеет работать с деревом и… Думаю, он сможет сделать так, что она снова станет целой. И ты сможешь её хранить как память.
В глазах Элли, мутных от слёз, мелькнуло что-то похожее на надежду.
Она кивнула.
А потом бросилась к Алтее, обхватила её за шею и заплакала — уже громко, взахлёб, выпуская всё, что копилось все эти дни и ночи.
Волшебница сперва замерла в растерянности, а потом обняла её. Чувствовала, как маленькое тельце трясётся в рыданиях. Чувствовала запах детских волос — пыль, слёзы, что-то сладкое, детское. И думала о том, что не имеет права быть здесь. Что он, директор Дамблдор, должен заботиться о безопасности и благополучии тех детей, что находятся в стенах школы.
Но разве дети бывают чужими?
Когда Элли затихла, Алтея аккуратно отстранилась, достала из кармана платок (чистый, наглаженный — Альбус старательно гладил платки для несуществующей вдовы) и вытерла девочке лицо.
— А теперь, — сказала она, вставая и отряхивая колени, — давай попробуем съесть хотя бы ложку каши. А после я расскажу вам историю про одного мальчика, который боялся темноты.
— А он победил свой страх? — спросил мальчик с лошадкой, поднимая голову.
Обернувшись к нему, Алтея мягко улыбнулась.
— Он научился жить с ним, — ответила волшебница тихо. — И это иногда бывает труднее, чем одержать победу.

Она оставалась до четырёх часов.
Учила младших читать — простые слова: «дом», «мать», «палочка», «свет». Потом с ними же рисовала — фиолетовые драконы и зелёное солнце, всё, что угодно, лишь бы они видели цвет, а не эту вечную ноябрьскую серость. Помогала Патриции накрывать обед. Следила, чтобы каждый съел хотя бы половину. Элли съела три ложки супа и заснула прямо за столом, уронив голову на сложенные руки.
Никто из детей не знал, что эта строгая женщина в чёрном — директор Хогвартса и один из величайших волшебников своего времени. Для них она была просто миссис Уэстон, которая приходит по вторникам, четвергам и субботам. Которая никогда не повышает голос и которая умеет слушать.
Которая не врёт, когда говорит, что тоже кого-то потеряла.
После четырёх часов дня, когда за окнами начало темнеть — ноябрьский день умирал быстро и без сожаления, — Алтея начала собираться домой. Точнее, в то место, которое она для всех называла своим домом.

Она почувствовала его раньше, чем увидела.
Это было странное ощущение — не звук, не запах, не движение на кромке зрения, а нечто иное, то, что маги старой школы называли «отзвуком». Чужая магия разлилась в воздухе с такой щедростью и небрежным изяществом, что тот дрожал, как струна после того, как пальцы музыканта уже сняты.
Алтея остановилась у дверей детского крыла, вдохнула, и замерла.
Это не походило на магию, которую она чувствовала в поместье раньше. Не на ту сухую, выверенную силу, которой пахло от старых каменных стен — наследие Квинсов, чопорное и правильное. Это было… что-то совершенно другое.
И почему-то знакомое.
Слишком.
Бабочек Алтея сперва увидела краем глаза: золотистые и серебряные, яркие и изящные, они разлетались в разных направлениях, кружили над головами детей, опускались на плечи и оставляли после себя ощущение тепла. Красиво. Изящно. Почти нежно.
Тонкие крылья всколыхнули очень далекое воспоминание, такое же призрачные, как сотворённая магия. Как давно это было? Яркий и жаркий полдень в Годриковой Впадине, искрящееся на кончиках пальцев нетерпеливое волшебство и самое удивительное и изменившее всю его жизнь знакомство…
В этой магии было что-то от Геллерта. И в то же время — нет.
Потому что магия Гриндевальда, которую Альбус помнил, была другой. Жёсткой. Напористой. Она врезалась в пространство, как таран, чтобы подчинить его и перекроить под себя. В ней была ярость и амбиции. Желание доказать, что мир принадлежит тому, кто сильнее.
А эта магия была… текучей, как его собственная.
Мягкой — она не ломала пространство, но вплеталась в него, как вода, находящая все щели, или как свет, который не борется с тьмой, а просто заполняет её собой.
«Слишком мягко», — подумала Алтея. И вдруг поймала себя на том, что плечи расслабились, а внутренний тугой узел из бдительности и напряжения ослаб. Инстинкт, которому она не хотела подчиняться, но не могла подавить.
Потому что это сотворенное чудо отзывалось в ней чем-то, что она помнила, но не могла назвать.
«Ты — Алтея», — напомнила она себе, делая шаг ближе к двери. — «Ты — вдова. И всё это тебе незнакомо».
Но тело, пусть даже изменённое магией, помнило то, что разум отрицал.
Бабочка над её головой — яркая, с крыльями цвета утреннего неба — кружила вокруг, а потом опустилась на плечо. Алтея почувствовала, как магия коснулась её: мягко, осторожно, почти невесомо, как вопрос, на который не ждут ответа.
И в этот момент Эдмунд Вайс посмотрел на неё через холл и их взгляды встретились.
Алтея остановилась, замерла и кротко кивнула в ответ на его жест приветствия.
Спокойно, даже слегка отрешенно она смотрела на управляющего, который подходил к ней ближе. На его лицо — кажущееся слишком выразительным для управляющего, на его руки — слишком изящные для человека, который занимается хозяйством, на его глаза — слишком внимательные для того, кто просто вежливо интересуется чужой жизнью.
«Он опасен», — почему-то, она в этом даже не сомневалась. Вот только опасен он был иначе, чем любая понятная и прямая угроза. Иначе, чем хозяева этого дома. Это был хищник, притворяющийся домашним котом.
Но магия, которая только что разливалась в воздухе, была не опасной. Она была… заботливой, тёплой и почти нежной.
Как будто тот, кто её сотворил, действительно искренне хотел, чтобы дети улыбнулись.
И это сбивало с толку.
«Ты — Алтея», — снова напомнила она себе. — «Ты потеряла мужа и носишь траур. Ты не должна различать и замечать всё это».
Она сделала шаг вперёд, и её голос — ровный, с лёгким американским акцентом — прозвучал в прохладном воздухе холла:
— Моё участие, мистер Вайс, — это не благотворительность. Это… необходимость.
Волшебница помолчала, собираясь с мыслями, но не отводя взгляда.
— Как я? — Вопрос отозвался эхом под высоким потолком. Алтея замолчала на секунду, чувствуя, как слова становятся тяжелее, чем она ожидала. Она позволила себе короткую, горькую усмешку.
— Я в порядке. Насколько это вообще возможно, когда человек, с которым ты планировал состариться, мёртв, а ты носишь чёрное и учишься жить заново.
Бабочка на её плече исчезла — растворилась в воздухе, оставив после себя едва уловимое тепло. Проводив оставшиеся от неё искры взглядом Алтея снова посмотрела на управляющего.
— Спасибо за заботу, но я привыкла справляться сама. — Она чуть склонила голову, и в её светло-голубых глазах мелькнуло что-то, что можно было принять за благодарность, если бы взгляд не был таким холодным и пустым.
— Однако… — Алтея запнулась, и впервые за весь разговор её голос потерял свою ледяную ровность. — То, что вы сделали для детей, эти бабочки… Магия, которая успокаивает, а не пугает. Это… — она подбирала слово, чувствуя, как внутри поднимается что-то, чему она не хотела давать имя, — …это красиво. Спасибо вам за это.
Она посмотрела на него — прямо, не отводя взгляда — и добавила тише:
— Мой муж всегда говорил, что магия должна нести свет, а не тьму. Даже в самые тёмные времена. Спасибо, что напомнили об этом.
Возможно, это было странное и не слишком уместное откровение. Но этот человек вызвал у неё — или у Альбуса? — желание говорить правду. Не всю — но хотя бы ту её часть, которая была настоящей.
«Потому что его магия отзывается в тебе», — прошептал внутренний голос. — «Потому что ты узнаёшь в ней что-то, что когда-то было у тебя. Что-то, что ты потерял».
Алтея заставила себя улыбнуться — кроткой, почти извиняющейся улыбкой, которую использовала, когда хотела закончить разговор, не обидев собеседника.
— Простите, мистер Вайс. Я, кажется, сказала больше, чем планировала. Наверное, это всё влияние вашего волшебства.
Небольшой полушаг назад, чтобы хоть немного увеличить дистанцию, хотя это и не требовалось.
— Элли сегодня, кажется, стало чуть легче. Она пообедала, пусть и немного, а потом рисовала с другими детьми… Думаю, Патриция потом расскажет обо всём подробнее. 

Слова про одиночество упали в тишину холла, и Алтея почувствовала, как они задели что-то глубоко внутри. То, что она — что он — привык не замечать. То, что было заперто на ключ и спрятано за вежливыми улыбками, лукавством и ненавязчивой сумасбродностью старого волшебника.
И вот теперь это чувство всколыхнулось внутри. Знакомое до тошноты, до боли в груди, до того холодного отчаяния, когда просыпаешься ночью и не можешь понять, где ты и кто ты, и зачем всё это.
В молодости она — он — не просто думал, а знал, что нашёл это. [«Своего» человека]. Того, кто смотрит в ту же сторону, кто видит мир так же ярко и кто не боится задавать вопросы, на которые нет ответов. И этот интерес и общие увлечения быстро стали чем-то… большим. А потом этот человек ушёл — и одиночество стало невыносимым.
А потом свыклось. Стало его — Альбуса — частью. Причем настолько естественной, что он перестал это замечать.
И вот теперь, стоя в этом холодном, красивом холле, слушая незнакомца, Алтея вдруг поняла, как сильно она устала. Не физически — эта усталость лечится сном и зельями. А той, другой — глубокой, въевшейся в кости, от которой нет лекарства.
В янтарных глазах Эдмунда мелькнуло что-то, чего она не могла прочитать. Взгляд волшебницы опустился на его руку, застывшую в приглашающем жесте. Отказаться сейчас — значит соврать. Не ему — себе.
— Хорошо, — согласилась она тихо и кивком обозначила окончательность своего решения. — Полчаса.

Гостиная, в которую Эдмунд провёл её, оказалась маленькой и уютной — на удивление уютной для этого холодного, показного поместья. Камин пылал, отбрасывая тёплые блики на тёмное дерево стен и мягкую обивку кресел.
Сняв пальто и аккуратно пристроив его на спинку стула, Алтея опустилась в одно из кресел, чувствуя, как тепло обволакивает её.
Управляющий щёлкнул пальцами, и с тихим хлопком рядом с низким столиком появился домовой эльф с подносом наперевес. На нём исходил теплом и паром чайник — фарфоровый, расписанный золотом, — и стояли тарелки с сандвичами, тонко нарезанными и аккуратно уложенными.
Поднос почти бесшумно был опущен на стол, а большеглазый эльф ловко разлил по чашкам чай, прежде чем отступить в сторону. Потянувшись за чайной парой, Алтея ответила ему рефлекторно, не успев удержать одно-единственное короткое слово:
— Спасибо.
Эльф моргнул. Его большие глаза расширились ещё сильнее, он открыл рот, закрыл, потом низко поклонился, едва не коснувшись носом пола, и исчез с тихим хлопком.
Она сделала вид, что ничего не произошло. Поднесла чашку к губам, сделала глоток, давая себе время собраться с мыслями.
«Не типично, — подумал Альбус где-то глубоко внутри неё. — Большинство волшебников не замечают эльфов. А те, кто замечают, редко их благодарят».
Но он не мог иначе. Столько лет в Хогвартсе он наблюдал, как эти маленькие существа работают с утра до ночи. И знал, что в большинстве своем, служа чистокровным семьям, они не получают ничего, кроме приказов и наказаний. Но эльфы не жаловались, не просили о помощи и не требовали лучшей доли. Они просто служили, потому что не знали другой жизни.
Альбус никогда не мог к этому привыкнуть. И сейчас, в теле Алтеи, он снова сделал то, что делал всегда: сказал спасибо тому, кто этого не ждал, но определённо заслуживал.
Она надеялась, что Эдмунд не придаст этому значения. Или спишет на американские странности.
— Элли, — сказала Алтея, возвращаясь к прерванному разговору и чувствуя, как тёплый чай согревает изнутри. — Сегодня впервые за несколько дней поела. Немного — несколько ложек супа, — но это уже прогресс.
Опустив блюдце и чашку себе на колени, она обхватила её ладонями, словно ища защиты в тепле фарфора.
— После обеда она рисовала с другими детьми. Долго и сосредоточенно. Я не смотрела, что именно — ей нужно было пространство, а не моё внимание. Но Патриция сказала, что она нарисовала дом.
Алтея замолчала, глядя на огонь в камине. Пламя танцевало, отбрасывая тени на её лицо, делая его ещё более бледным и чужим.
— Она очень тоскует по родителям, — продолжила волшебница тише. — Это не пройдёт быстро. Или, может быть, вообще никогда не пройдёт.
Про волшебную палочку и про то, как Элли сжимала обломок материнской магии, как смотрела на него с такой надеждой и болью, что у Алтеи сжалось сердце, она ничего не сказала. Как не скажет и о том, что обещала её попробовать починить.
«Попробовать» в этой ситуации было чистой уловкой, потому что Альбус точно мог это сделать. Единственная палочка, которая, как известно, способна починить другой волшебный инструмент, — это Бузинная палочка. Возможно, это будет опрометчиво и глупо, откровенный риск. Возможно… Но оставить всё как есть он просто не мог.

Алтея слушала, не перебивая.
Голос Эдмунда звучал ровно, но в этой ровности было что-то ещё — напряжение, которое он не мог скрыть или, может быть, не хотел. Она видела, как его пальцы сжимаются вокруг чашки, как взгляд уходит в огонь, как на мгновение он становится не управляющим — безупречным, вежливым человеком, который встретил её в холле, — а кем-то другим. Уставшим и надломленным. Как-то… по-настоящему.
«Он действительно переживает за этих детей», — и это было не игрой.
Ведь как выглядит чужое притворство Алтея прекрасно знала и верила, что пусть не всегда быстро и сразу, но сможет отличить искренность от маски. И сейчас, глядя на Эдмунда, она слышала правду.
Слова о родственнице, о письмах, о «недостатке ресурсов» — они звучали как пощёчина. Алтея почувствовала, как внутри поднимается глухое, тёмное раздражение. Не на Эдмунда — на ту женщину из Корнуолла, которая не захотела даже попробовать. На всех этих людей, которые смотрят на осиротевших детей и видят только проблемы и расходы.
Чашка опустилась на блюдце слишком резко, и фарфор зазвенел — пусть тихо, но в гостиной этот звук показался слишком резким.
— Скажите ей правду, — произнесла Алтея, и её голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Не всю, но ту часть, которую она сможет понять.
Волшебница помолчала, собираясь с мыслями.
— Скажите, что вы пытались. Что вы написали много писем, но ответ пришёл только один. Что родственница её мамы очень занята и не может забрать её сейчас. Что она… — Алтея запнулась, чувствуя, как слова застревают в горле, — …что она, наверное, боится. Не Элли, а своей неспособности справиться с новыми обязательствами. Своей слабости перед этим долгом.
Взгляд волшебницы скользнул к камину, где пламя плясало, переливалось золотом и алым, и в этом танце было что-то успокаивающее.
— Элли не нужно знать, что её отвергли. Ей нужно знать, что есть кто-то, кто остался. Кто не боится её боли. Кто готов быть рядом, даже если не может вернуть то, что потеряно.
Она помолчала, чувствуя, как все слова Эдмунда отзываются в ней самой и в том, кто скрывается за её лицом.
— Вы не всесильны. И можете заставить родных полюбить их или изменить то, что случилось, — слова Алтеи прозвучали тише, спокойнее, а взгляд вернулся к мистеру Вайсу. — Но вы можете дать им то, что не могут даже кровные родственники.
Взгляд её был прямым и открытым.
— Вы можете дать им чувство, что они не одни, и что есть взрослый, который не бросит их. Который будет писать письма, искать ответы, пробовать снова и снова, даже когда кажется, что всё бесполезно. Дать им новый дом, а не просто крышу над головой.
Голос волшебницы чуть дрогнул, когда она замялась, прежде чем продолжить.
— Я потеряла очень близкого и дорогого для меня человека и знаю, что такое смотреть на мир и не понимать, как в нём жить дальше. И знаю, что помогают двигаться дальше не пустые слова и не обещания, что однажды станет легче, а просто присутствие рядом кого-то, кому не всё равно.
Чувствуя, как сказала слишком много, Алтея вновь замялась, но отступать было поздно.
— Когда вы спросили меня о моем состоянии, я, на самом деле, не знала, что ответить. Но я знаю, что эти дети… Они помогают мне не меньше, чем я им. Потому что когда я вижу, как Элли выбирается из-под кровати, как она берёт в руки карандаш и рисует дом, я думаю: может быть, не всё потеряно. Может быть, мы все можем научиться жить заново. Ведь что нам ещё остается? С нами или без нас, но жизнь всегда продолжается.
Алтея отвела взгляд, чувствуя, что сказала действительно больше, чем планировала, но почему-то не жалела об этом.
— Простите, — произнесла она тихо. — Кажется, я позволила себе лишнее.

Алтея замерла.
Слова Эдмунда — нет, не Эдмунда, теперь Альбус был почти уверен — упали в тишину гостиной, и каждое из них отозвалось внутри с пугающей, невыносимой точностью.
«Он отказался от всего. От карьеры, от путешествий, от той жизни, которую мог бы прожить. Потому что это был его долг».
Волшебница не дышала — не хватало для этого сил. Чашка в её руках застыла на полпути к губам, и только через секунду — через мучительно долгую секунду — Алтея заставила себя поставить её на блюдце. Фарфор тихо звякнул, когда чуть дрогнула рука, но она едва ли это заметила.
На Эдмунда волшебница не смотрела. Не могла. Потому что если бы она сейчас посмотрела ему в глаза, если бы увидела в них то, что уже почти чувствовала кожей и ощущала всем сердцем — знакомое и до боли родное, — она бы не удержалась.
Она бы потянулась за волшебной палочкой, чтобы в одно движение стянуть маску. С его лица. И со своего. И тогда…
«И тогда что?» — спросил себя Альбус холодно, цепляясь за этот вопрос, как за единственную опору.
Что он скажет ему? «Здравствуй, Геллерт. Я надеялся тебя здесь найти»? Или: «Я тоже скрывался под чужой личиной, потому что боялся, что это ты, и не знал, что делать, если окажусь прав»?
Ни один из этих вариантов не был правильным. И ни один не был достаточным.
И внутри продолжали бороться два желания: рвануть палочку и сбросить всё — магию, ложь, тридцать четыре года одиночества и молчания, — и замереть, спрятаться глубже, стать ещё незаметнее, ещё тише, ещё более чужим.
Он боялся. Не Геллерта — нет. А того, что он скажет. Того, что он может попросить его остаться. Или, что страшнее, уйти. Навсегда. И не возвращаться.
«Ты не имеешь права здесь быть», — звучал в голове голос, и он не знал, был ли это голос его совести или то, что он боялся услышать от него.
Поэтому волшебница не шелохнулась и не достала палочку. Не посмотрела в его разноцветные глаза — сейчас скрытые за маской янтарно-карих.
Вместо этого Алтея перевела взгляд на огонь: пламя плясало, переливалось, сжигало поленья, превращало их в пепел, и это зрелище было единственным, что она могла вынести, пока пыталась совладать с нахлынувшими эмоциями и мыслями.
«Не уникальна», — сказал сам себе Альбус и постарался, чтобы эта мысль прозвучала в сознании холодно и отрезвляюще. — «Мир полон людей, которые жертвовали собой ради семьи. Твоя история — не единственная и не уникальна. И это не доказательство. Это…»
Но внутри всё дрожало — звонко, как в тот день, когда они познакомились, и мир перевернулся. И вместе с этим предательски, мелко — как в тот день, когда они сразились друг с другом второй раз в жизни, и его собственный мир вслед за этим рухнул.
Волшебница заставила себя выдохнуть — медленно, незаметно. Напряжение чуть отпустило, плечи опустились.
— Почему вы извиняетесь? — Алтея пожала плечами, и жест получился рассеянным — небрежным, как будто она отвечала на вопрос, не требующий ответа.
— Привычка, — отозвалась она тихо. — Извиняться за то, что занимаешь чужое время.
Это была правда, но не вся. И он, кажется, понял, что большего она не скажет.
— Раз уж мы говорим откровенно, позвольте спросить: как вам кажется, чего не хватает в приюте?
Подняв взгляд от огня, волшебница посмотрела на Эдмунда — на его открытое, внимательное лицо, на человека, который действительно ждал ответа.
Потому что ему было действительно важно — и в этом не было сомнений, — чтобы это место стало для сирот новым домом.
Альбус Дамблдор, скрывающийся за личиной американской вдовы, закрыл глаза на мгновение и представил Хогвартс. Замок, который стал домом для тысяч детей. Замок, в котором даже самые потерянные находили место, где им было тепло и безопасно. Не только потому, что там были стены и крыша над головой, а потому, что у каждого было что-то своё.
Качнув головой, Алтея открыла глаза и поставила чашку с чаем на столик.
— Им не хватает уверенности. Но не в том, что они в безопасности — вы дали им это. Крыша над головой, еда, забота — это важно, но этого мало.
Она помолчала, собираясь с мыслями, чтобы понять, как лучше донести их смысл.
— Им нужно знать, что этот дом принадлежит им. Не на время и не пока кто-то другой не решит их судьбу, а по-настоящему. Чтобы у них было здесь что-то, о чём знают только они.
Взгляд, обращенный к Эдмунду, больше не был холодным и пустым, скорее печальным.
— В приютах и школах, где дети живут подолгу, самые счастливые — те, кто нашёл «своё» место. Не спальня и не класс, а… ниша. Уголок, который никто не трогает. Чердак, где можно спрятаться и побыть одному. Чулан, где можно шушукаться с друзьями. Тайный ход, который знают только посвящённые. Для взрослых это может показаться глупостью, но они — просто дети, которые потеряли всё. И им нужны не только тепло и еда — им нужно чувство, что у них есть дом. Не просто место, где они живут, а место, которое принадлежит им, где их присутствие что-то значит, где они могут оставить след.
Она замолчала, давая словам осесть.
— Конечно, в поместье, которое не принадлежит им по праву, сложно дать такое чувство, но можно попробовать. Например… — Альбус задумался, вспоминая, как сам в детстве исследовал каждый уголок дома в Годриковой Впадине, потому что искать тайны было единственным способом сделать его хоть немного своим. И как интересно ему было исследовать Хогвартс и чувствовать, что замок, словно живое существо, откликается. — Например, разрешить им исследовать те части дома, которые обычно закрыты. Или не обращать внимания, когда они это делают без спроса, если, конечно, это безопасно. И пусть они думают, что нашли что-то сами, и это станет их секретом.
Опустив взгляд, волшебница поправила рукав блузки и добавила тише:
— Я слышала от соседки, что в Хогвартсе есть тайная комната, которую может открыть только тот, кто в ней нуждается. Некоторые дети находят её случайно, другие о ней знают и чувствуют, что замок… живой. И что он на их стороне. Может быть, здесь можно создать что-то подобное? Не обязательно даже магией — атмосферой. Место, которое они смогут назвать «своим».
Вновь взяв в руки блюдце с чашкой, волшебница сделала глоток, чувствуя, как внутри неё всё ещё бушует буря, но на поверхности — только спокойная, пусть уже и не ледяная гладь.
«Не уникальна», — снова повторил Альбус про себя, хватаясь за эту мысль как за спасательный круг. — «Твоя история не уникальна. Мир полон таких историй. И это не доказательство».
Но тишина между ними говорила об обратном.

Всё, что позволила себе Алтея на рассказ о рояле, — это мягко, почти незаметно улыбнуться.
За разговором, кажущимся обычным, внутренняя буря не утихла, но от неё удалось отступить. Отгородиться до поры, потому что сейчас для этих эмоций и мыслей не подходящее место и время.
— Их базовые потребности, конечно, важны, но дело не только в этом. — Возражение было мягким, но непреклонным. — Точнее… не только в чувстве безопасности.
Алтея сделала паузу, подбирая слова, чтобы не ранить, но сказать правду — ту, которую она знала слишком хорошо.
— Горе — это странная вещь, мистер Вайс. Оно не уходит, когда ты чувствуешь себя в безопасности. Оно всегда внутри, даже когда начинает казаться, что всё позади. Гнездится где-то под рёбрами и ждёт момента, чтобы напомнить о себе. И даже когда тебе становится лучше — теплее, спокойнее, может быть, даже счастливее, — появляется другое чувство. Чувство вины.
Она замолчала, потому что говорить об этом было не просто тяжело — это было почти невыносимо. Слишком много своего, слишком личного, слишком того, что она — он — носила в себе десятилетиями.
Сперва была потеря отца — давняя, почти забытая. Образ Персиваля Дамблдора стёрся из памяти его сына уже слишком давно. И даже когда он его помнил, это был скорее тонкий порез о лист бумаги — неприятно и остро, но можно не замечать, если не касаться.
Потом была мать, оставившая восемнадцатилетнего сына с грудой обломков вместо перспектив будущего и обязанностью позаботиться о младших брате и сестре. Он справился. Тогда ему казалось, что справился. Но если бы не появление в его жизни Геллерта, то кладбищенская сырость въелась бы в кости, и он никогда бы не смог от неё отмыться.
А потом была Ариана.
Её смерть не стала горем — она стала приговором. Потому что если мать и отца он потерял, но не имел власти это изменить, то Ари… Её он убил сам. Вина вгрызлась в него тогда и не отпускала ни на один день. Иногда она притуплялась и затихала, но всегда лишь на время, а потом острая игла снова входила под сердце.
Как он смел быть счастливым после этого? Как смел радоваться новому дню, улыбаться ученикам Хогвартса, позволять себе моменты покоя и тепла, когда Ариана лежала в холодной земле, а Геллерт…
Геллерт.
Тридцать пять лет в Нурменгарде. Тридцать пять лет одиночества, камня и тишины. Альбус не знал, как он пережил это. И не мог простить себе то, что фактически сам захлопнул дверь той темницы.
И после этого — как он мог позволить себе свободу?
Как он мог радоваться простым вещам и просто жить, когда тот, кого он когда-то любил, а потом предал, гнил заживо в башне, был обречен завершить свою жизнь в заключении?
Его голос дрогнул, когда он — она — продолжил:
— Как я могу смеяться, если мои родители погибли? Как я могу радоваться новому дню, если их больше нет? Как я могу позволить себе быть счастливой, когда они никогда уже не будут счастливы?
Алтея отвела взгляд, опасаясь, что в нем можно увидеть слишком много. В конце концов, это же история про детей и переживаемую ими трагедию, верно?..
— Дети — особенно такие маленькие, как Элли, — не умеют отделять одно от другого. Им кажется, что если они позволят себе улыбнуться, это будет предательством. Что они обязаны помнить и обязаны скорбеть и страдать. Обязаны оставаться в трауре так долго, как только смогут.
Взгляд скользнул к окну, где за портьерами уже сгустились сумерки, и ноябрьский день умирал слишком быстро, подтверждая замечание мистера Вайса.
— О, — выдохнула Алтея, только сейчас заметив время. — Кажется, я злоупотребила вашим гостеприимством и полчаса давно прошли.
В её голосе прозвучало мягкое, почти виноватое удивление.
— Время и правда пролетело незаметно. Наверное, это ваша заслуга, мистер Вайс. И чая.
Вернув на столик блюдце с чашкой, волшебница поднялась — не резко, без лишней суеты. Поправила блузку и одёрнула рукав. Сделав пару шагов в сторону, потянулась к своему пальто.
— Спасибо за интересную беседу, — сказала Алтея, поворачиваясь к Эдмунду. В её голосе звучала искренняя благодарность — не дежурная, не вежливая, а та, что рождается из неожиданного тепла, подаренного в холодный день, — и за то, что выслушали. Я… не ожидала, что разговор зайдёт так далеко.
Она помолчала, глядя на него — в янтарные глаза и на его спокойное, внимательное лицо. И на секунду, на одно короткое, бесконечное мгновение, ей показалось, что он знает. Что он тоже чувствует это — странное узнавание и необъяснимое притяжение, которое не должно было возникнуть между вдовой из Америки и управляющим из Британии.
Но она не позволила себе думать об этом.
— До вторника, мистер Вайс, — сказала Алтея, и её голос снова стал ровным, спокойным, почти отстранённым.